Вспомнил, пока возвращался к своим кирасирам, как стоял в дверях, распахнутых на террасу, как смотрел на лицо Анны, освещенное всполохами шутих и других фейерверков. Ловил каждое движение ее губ, ее восторг, читающийся в глазах тому действу, что было перед ней в тот миг. В тот вечер Андрей вдруг вспомнил, как горяча кровь в его жилах, осознал, как встрепенулась вдруг душа при виде именно этой улыбки и этих сверкающих глаз, когда она обернулась на него от иллюминации в саду, когда взглянула через плечико, оглядываясь после его слов.
О, тогда он сдался… сдался в плен, устав бороться с собственной душой, которая так оживала возле нее, впервые за долгие годы распирала грудь! Только бы и далее жить возле нее! Только бы она, его Анни, жила!
Оттого и не скрывал своего приподнятого настроения Андрей, когда наконец-таки снялись с места и потянулись в сторону Леташовки и Спасского, уходя все далее и далее в сторону границы от Москвы. Оттого и бросался на следующий день в битве в Малоярославце, в которой все же позволили кирасирам принять участие под конец дня, выведя тех из резервов, в самую гущу боя, отключая сознание от происходящего, рубя и коля направо и налево, с трудом удерживая коня на скользкой от крови земле.
Ведь каждый миг этого сражения, этих бесконечных атак на уже руины домов и слабое подобие улочек, а не город, каким тот был еще на рассвете, на этот огненный ад, приближал его к тому заветному для Андрея моменту. Моменту, когда он ступит на гравий той тенистой липовой аллеи, ведущей к усадебному дому, когда откроет перед ним входную дверь пожилой швейцар, и сбежит по мраморным ступеням вниз Анна, едва касаясь перил.
А еще он понимал, что уступи русская армия Наполеону дорогу на Калужский тракт, то под неприятелем окажутся и юго-западные земли от Москвы, а значит, и его мать, сестра, маленькая Тата. И другие, что сражались бок о бок в тот день, понимали всю важность того, чтобы не пропустить французов из разрушенного Малоярославца, не дать ринуться в земли за спинами русской армии.
Потому и сражались все отчаянно, забыв об усталости и ранах, об обжигающем лица и накаляющем оружие и амуницию пламени, в который превратился город, полыхающий пожарами.
«… восемь раз град переходил из рук в руки, ma chere», писал Андрей позднее письмо сестре в Агапилово, разложив лист бумаги на днище перевернутой телеги, пока Прошка промывал его рану на щеке, с трудом управляясь с пером слегка обожженными в тот день пальцами. «Потери неисчислимы. Раненых много.
