Пусть будет столь далече от этого места, сколь возможно.
В ночь перед сражением Андрею не спалось. Он долго ворочался сбоку на бок, пытаясь уснуть, но вскоре оставил эти попытки, стал просто лежать, запрокинув руки за голову, прислушиваясь к редким звукам, что долетали до его уха.
— Не спишь? — спросил из темноты голос Римского-Корсакова, который, видимо, тоже безуспешно пытался провалиться в сон.
— Не сплю, — подтвердил Андрей, доставая из-под рубахи кольцо, что висело на шее на толстом шнурке.
Он часто гладил пальцем эти камни, и от этого простого движения в душу приходило какое-то странное спокойствие.
— Как жаль, — вдруг произнес голос Павла. — Как жаль, что многое не сделано до сих пор. Вот лежу и думаю, сказал бы кто — Павел Александрович, год до войны, ну пусть полгода… многое бы переменил, ко многому по-иному бы…"
"— Что это ты, Павел Александрович, разговор какой дурной заговорил, — заметил Андрей, в то же время ощущая в душе то же сожаление, что снедало ныне штаб-ротмистра.
И отчего он тогда не стал ухаживать за Анной ранее, еще той зимой? Отчего не сделал ничего, чтобы переменить судьбу еще тогда, на Рождество? Отчего даже не станцевал с Анной ни единого танца, потакая своей гордыне и обманчивому взгляду на нее? Ни единого танца…
Андрей закрыл глаза и представил залу в доме Шепелевых с множеством зеркал, в которых отражались мундиры и фраки, легкие и воздушные платья, многочисленные огоньки свеч в люстрах.
Пусть будет бал. И пусть будет лето, что будет кружить головы своим неповторимым ароматом цветов сада, доносящимся до гостей через распахнутые окна. И пусть будет новый танец — вальс, такой интимный, такой волнующий кровь… Глаза в глаза. Рука в руке. Его вторая рука крепко сжимает ее тонкий стан через тонкую ткань бального платья, ощущая жар ее тела. И они кружатся по паркету легко, словно парят над ним, над этой залой и над гостями. А он тонет в этих удивительных глазах серо-голубого оттенка, тонет, словно в омуте, с головой….
И отчего они так ни разу и не станцевали? Как же жаль…
То утро началось для обеих армий с канонады из пушек, гаубиц и единорогов [290]. Выстрелы были так часты, что не было даже короткого промежутка тишины в этих раскатах, подобным громовым. Поле вскоре заволокло дымом, затрудняя обзор происходящего, заставляя нервничать от подобной неизвестности.
