Тот помолчал несколько минут, рассеянно постукивая ложечкой по столешнице.
– Кто стрелял в Ваньку?
– Эта девица.
– Ничего не понял, – с досадой сказал Грачев, отбросив ложку, и она упала на пол, перелетев через стол. – А как тогда она его привезла?
– Эта девица – его любовница, – раздался в дверях голос Боксера. – Я с ней только что переговорил. Иван Николаевич встречался с ней почти полгода, а сегодня в квартиру, где они обычно бывали, ввалился Конь с двумя охранниками. Завязалась драка, Мазей завалил охрану, а Конь едва не убил его.
И эта Ритка сама, собственными руками, выстрелила в отца. Но перед этим зацепила Ивана Николаевича – опыта-то нет… Теперь вот лежит и ревет – боится, что мы ее ментам сдадим, – криво усмехнулся Виктор.
– Ванька как?
– Доктор пулю достал, зашил, растворы какие-то капает. Без сознания Мазей.
– Девку не трогать, никаких ментов, – распорядился Григорий. – Пусть доктор ей успокоительного даст.
Алена медлила с главным.
Она сама еще не поняла, как следует относиться к словам Маргариты, однако было не похоже, что перепуганная насмерть девчонка способна выдумать такую историю.
– Гриша… есть еще кое-что… – начала она, собравшись с силами. – Эта девочка сказала… словом, Гриша, наш Павлик, кажется… жив…
– Что?! – Григорий выкатился из-за стола и приблизился к жене. – Как ты сказала?!
– Да, Григорий Валерьевич, – вмешался Виктор. – Это она и мне сказала.
Павлик жив, Конь его отвез тогда к своей сестре, а всем сказал, что мальчик задохнулся. Видимо, хотел со временем…
– Так какого черта вы тут сидите?! – заорал Григорий, ударив себя кулаками по коленям. – Боксер, машину! Мы едем за ребенком!
– Гриша, Гриша, не кричи! – бросилась к нему Алена, обняла, прижав к груди его голову. – Не волнуйся, родной, я сама с Витей поеду… сейчас, только вот оденусь…
– У тебя голова мокрая! – рявкнул муж. – Я сам!
– Но…
– Сам, я сказал!
Алена подняла глаза на Виктора, но тот только пожал плечами – спорить с хозяином бесполезно.
Он отстранил Алену от кресла и взялся за ручки, разворачивая к двери. Лицо Григория стало жестким и непроницаемым, губы сжались в нитку, а глаза сделались холодными и колючими. На пороге он вдруг сделал Виктору знак остановиться и, обернувшись к жене, сказал:
– Девчонку не трогай, пусть пока будет здесь. Приеду – разберусь.
