Однако бывали исключения, особенно если Ларисе нужно было в город за продуктами, и тогда на Нину Николаевну ложилось приготовление обеда, но не более того.
– Знаешь, Алена, – говорила она дочери. – Все у вас хорошо, но я чувствую себя какой-то приживалкой. Не работаю, ничего по дому не делаю…
– Ты за Ванькой присматриваешь, и больше ничего от тебя и не требуется, – отвечала дочь. – И выброси из головы эти мысли, ты ведь моя мать.
– Это тебе я мать, а вот Григорию Валерьевичу…
– А вот Григорию Валерьевичу от тебя тоже ничего не надо, кроме одного – чтобы его сын был в порядке, – смеялась Алена, обнимая мать.
– Знаешь, у меня такое ощущение, что мы с тобой впервые в жизни общаемся, как мать и дочь. Раньше времени не было…
– Алена… мне так стыдно за все, что было у нас в жизни до этого, – призналась мать, обняв ее за плечи и притянув к себе. – Я ведь совсем молодая была, когда тебя родила, девчонка просто… Еще побегать хотелось, погулять, а тут ребенок… Я и не поняла, как ты выросла-то у меня, такая… Теперь вот на Ванюшке и реализую все, что тебе дать не смогла.
Это было чистой правдой – с внуком Нина Николаевна возилась с утра до вечера, читала ему, играла с ним, водила гулять, постоянно что-то рассказывала, показывала. У нее было чувство, что так она сможет искупить свою вину перед дочерью за то, что в ее детстве не было такого. Ванюшка любил бабушку, всюду бродил за ней, как хвостик. Да и с зятем Нина Николаевна тоже нашла общий язык, ей Григорий никогда не грубил и не повышал в ее присутствии голос, хотя на жену и охрану частенько покрикивал.
Однако с тещей себе подобного не позволял, наоборот – частенько звал ее к себе вечером, когда Ванюшка засыпал, и они играли в шахматы. Это для Алены было открытием – она и не подозревала о наличии у матери таких талантов. Но Гришка с удовольствием проводил время за шахматами с тещей, рассказывая потом Алене, что играет она на вполне приличном уровне. Алену радовало то, что хотя бы в такие моменты лицо мужа разглаживается, становится почти прежним, Гришка делается таким же, как до ранения.
Больше всего его огорчало, что теперь как мужчина он совершенно несостоятелен. Врачи предупредили, что это навсегда. Алена убеждала его, что все ерунда, но Грач оставался при своем мнении:
– Это ты на эмоциях говоришь, а пройдет полгода-год, тебе захочется нормального мужика, а не прикованного к креслу импотента.
– Дурак! – возмущалась жена.
