Чтобы девчонка двенадцати лет могла поверить в существование «шефа» и «банды», будучи запертой в подвале в нечеловеческих условиях, сделать было совсем нетрудно. Но убедить в этом взрослых — слишком амбициозная задача, несмотря на его рассудок монстра, ослепленного самим собой. Кроме того, из всей этой «банды» я видела лишь одного его пособника в кепке, такого же ничтожного, как и он сам. Но он отказывался говорить правду о большинстве жертв, за которые он был осужден к пожизненному тюремному заключению с предоставлением в распоряжение правительства.
Этот монстр считал возможным играть страданиями семей других жертв, девочек и девушек, и это также от их имени я пожелала приобщить эти письма к делу. Я была его добычей, спрятанной в западне, его собственностью, призванной услаждать его позывы и побуждения, и у меня твердое убеждение: после того как он уничтожил бы меня, сделал «непригодной к использованию», меня бы постигла та же участь, что и моих несчастных предшественниц. Я была бы убита.
А он бы продолжал свирепствовать, как и другие психопаты-одиночки, к несчастью, с согласия их жен.
Итак, я изложила первую часть этого длинного письма, которое рассказывало моей матери подробности моих страданий, которые мне предстояло попытаться снова забыть после процесса.
Вторник, 23 июля. Он всунул в меня «сначала»: «Займемся-ка вот этим, вот так будет нормально».
«После» он сказал мне: «Прекрати вопить, это не так уж больно! Все бабы этим занимаются! Больно только в первый раз».
Еще он добавил в конце, что «не будет приставать ко мне целый месяц». Но он все равно делал это, притом в манере, невыносимой для двенадцатилетнего ребенка, каким я была.
Я опущу также гнусные детали моего физического состояния после этих испытаний. К счастью, я их преодолела.
Мама!
Перед письмом я сделала пометку: «это маленькое письмо предназначено маме, можно читать, только если она разрешит».
Это потому, что я хочу поговорить с тобой отдельно о многих БОЛЬШИХ ПРОБЛЕМАХ!
[…]
…И потом он отвел меня в тайник.
И сейчас, мама, я пишу тебе письмо и надеюсь, что все это тебя заставит долго размышлять, потому что я попрошу тебя об одной вещи, очень серьезной и очень сложной! Он говорит, что я должна «заниматься с ним любовью» и что потом мне не будет больше больно… […] Что я должна целовать ему ты хорошо знаешь что, и что каждый раз, когда он приходит за мной, я должна целовать его в рот (гадость, гадость…).
