– Неужели подпоручик Алехин все еще у вас?
– Алехин оказался хитрецом. Сбежал. Ночью. Оставил записку.
Иван Платонович подошел к буфету и извлек из какого-то ящика обрывок газеты, передал его Кольцову.
– Извольте ознакомиться.
– «Господа! Или товарищи. Возникли сомнения. Да не все ли равно, – вслух с трудом прочитал Кольцов написанное карандашом между газетных строк. – Благодарю вас за гостеприимство, а, возможно, и за спасение. Обещаю, воевать больше не буду, и никто меня после всего этого не заставит. Попытаюсь добраться домой, в Бронницы.
Извините, ухожу по-английски. Такое время. После войны, если буду жив, обязательно вас навещу. Да хранит всех вас Господь!». – И, вернув записку Старцеву, Кольцов сказал: – Дурак!
– Но почему? – удивился Иван Платонович.
– Потому, что домой он не доберется. Его снимут с поезда уже на какой-нибудь ближайшей станции – и расстреляют. Расстреляют без суда и следствия, просто так, потому что все торопятся, и ни у кого нет времени, чтобы в чем-то разбираться.
– Но что же можно сделать? – заволновался Иван Платонович.
– К сожалению, ничего, – сказал Кольцов и поднял на старика глаза. – Так кого вы от нас прячете? Наташу? Юру? Красильникова? Кого?
– Не угадали. Идемте. Только тихо.
И они, мягко ступая, двинулись вслед за Иваном Платоновичем. Он нес впереди себя лампу.
Они вошли в спаленку и на кровати, еще несколько дней назад принадлежавшей Бушкину и которая потом на одну ночь была отдана сбежавшему подпоручику Алехину, теперь спал незнакомец. Его лица не было видно.
В квартире было прохладно, и он с головой укутался в тяжелое одеяло. Выглядывали из-под него только босые детские ноги.
Иван Платонович передал лампу Бушкину, а сам заботливо укутал босые ноги и затем слегка сдвинул одеяло с лица. Ни Кольцов, ни Бушкин не сразу узнали своего недавнего знакомого. Они видели его в тяжелом кожухе и большой мохнатой барашковой шапке. Да, это был он, бывший бандитский коновод Вадим Сергачев, который мечтал добраться до Крыма, туда, где всегда лето.
Мальчишка тихо посапывал и был, как и все дети, очень трогательный во сне.
Бушкин неловко наклонил лампу, и свет высветил лицо мальчика. Он заворочался и открыл глаза. Ничего не понимая, стал настороженно рассматривать лица склонившихся к нему мужчин, затем улыбнулся и тихо сказал:
– Мне папка приснился. Будто идем мы с ним по саду, и солнце бьет нам в глаза…
Он немного помолчал, пристально рассматривая лицо Кольцова, и улыбнулся:
– А я вас узнал. Вы – командир.
– Да.
