Но вот за дверью обнадеживающе прогремели запоры, прозвенела цепочка.
– Да побыстрее, ваше превосхо… – нетерпеливо поторопил хозяина квартиры Бушкин. Но оборвал себя на полуслове, словно на мгновенье потерял над собой контроль и сгоряча брякнул в коридоре то, что в окружении чужих дверей нельзя было произносить.
Наконец, дверь открылась, и они нырнули в прихожую. Старцев встретил их в каком-то немыслимом зеленом мундире времен войны с Наполеоном.
– Здравствуйте, господа! – поприветствовал он ночных гостей и тут же добродушно их отругал: – Уж в который раз предупреждаю: к подъезду не подъезжать.
Пешочком бы! Поодиночке! Вдоль стеночек! Да с оглядцем! Береженого, как говорится…
– Прошу прощения, ваше превосходительство. Больше не повторится, – стал виновато оправдываться Кольцов и обернулся к Алехину: – Подпоручик, прошу представиться его превосходительству!
Все еще не отошедший от переживаний, связанных с побегом из тюрьмы, подпоручик тем не менее весь как-то подобрался, вытянулся и даже попытался лихо прищелкнуть каблуками.
Но из этого ничего не получилось, ботинки были старые и истоптанные. А его собственные новые сапоги у него отобрали махновцы.
– Подпоручик Алехин, Корниловская пехотная дивизия! – четко отрапортовал он.
– Кто командир?
– Генерал-майор Скоблин, ваше превосходительство.
Иван Платонович вспомнил. В Харькове Скоблина хорошо запомнили во времена пребывания в городе Ставки Добровольческой армии. Но прославился он не ратными подвигами, а главным образом тем, что был женат на известной и очень популярной в те дни певице Плевицкой, да еще своими шумными широкими загулами, которые иногда посещал даже командующий.
Собственно, это и все, что Иван Платонович знал о Скоблине. Но, по условиям их сегодняшней игры, он – опытный отставной генерал, не мог не знать Скоблина, кем он командовал и чем прославился.
– Ну как же! Знавал Николая Владимировича, – сказал Старцев. – Очень четкий генерал. И милейший человек.
Подпоручик все еще никак не мог до конца прийти в себя.
У него стала возникать ничем не объяснимая подозрительность. Побег прошел на редкость гладко, даже слишком. Без всяких серьезных неожиданностей и осложнений. К тому же этот успех был оплачен кровью четырех или пяти человек. Но почему они так рисковали ради него? Что в нем такого? Может, они приняли его за кого-то другого?
И все же двое его спасителей определенно все больше и больше ему нравились. Особенно тот, что допрашивал его в тюремной камере.
