Сквозь широкие окна можно было увидеть, что дом окружен пусть небольшим, но садом. Вся квартирка моей семьи, расположенная на втором этаже над лавкой, поместилась бы в одной гостиной этого дома.
Сердце едва ощутимо царапнули острые коготки: я вспомнила, какая пропасть нас разделяет. Кто я, и кто он – граф, руководитель больницы… Однако сейчас я не хотела об этом думать, просто выкинула из головы. Завтра вернется реальная жизнь, но здесь и сейчас я гостья в его доме, и можно, пусть ненадолго, представить, что мы равны…
Экскурсия закончилась в кабинете у книжного шкафа.
Действительно, большую часть полок занимали книги по целительству, отдельной стопкой лежала художественная литература и, как я поняла, приглядевшись к корешкам, поэзия.
– Вы любите стихи? – удивилась я.
Хотя чему здесь удивляться: он вырос совсем в ином мире.
– Почитаете?
– Вы этого хотите? – Мэтр Ланселот окинул внимательным взглядом томики стихов, выбрал один. – Хорошо.
Он отодвинул для меня кресло, помог сесть, сам оперся о столешницу, переворачивая страницы.
Я смотрела и не могла налюбоваться его благородным лицом, тем, как взлетают и опускаются ресницы над задумчивыми серыми глазами.
– Коль ты решишь, порви со мной теперь, теперь, когда я предан страшным карам; не будь последней из моих потерь, ударь меня – и не тяни с ударом, – тихо начал читать он. – Порви теперь, а не когда-нибудь, когда из бед я выйду безмятежным; ты ливнем после тьмы ночной не будь и не тяни с разрывом неизбежным. И ежели решишь, не надо ждать, пока всю горечь бед своих измерю: порви со мной теперь и дай познать сперва наигорчайшую потерю.
И сколь ужасна ныне жизнь моя, тебя утратив, не замечу я…1
Не знаю как, не помню, почему я оказалась на ногах. Взяла книгу из его рук и отложила в сторону, приподнялась на цыпочки и поцеловала мэтра Ланселота. Он медлил лишь миг. Теплые губы ответили на поцелуй. Он нежно, но уверенно взял мое лицо в ладони, будто боялся, что я ускользну, а я обвила его руками за шею, словно боялась, что ускользнет он.
– Мой любимый, – шептала я, теряя остатки разума, отрываясь лишь для того, чтобы глотнуть воздуха. – Мой самый лучший. Мой родной.
*** 49 ***
С растрепавшейся после сна косой, в халате с трижды подвернутыми рукавами Грейс выглядела так трогательно, что Лансу едва удавалось держать себя в руках. Хотелось обнять ее, усадить на колени; прижимая, перебирать волосы, гладить, целовать… и не только целовать. Кажется, он здорово переоценил свою выдержку, приведя ее в дом.
