Чьи вещи, он узнал сразу и положил добычу на передержку в тайник на чердаке квартиры. Там скуржа[68] пролежала до ноября. Убедившись, что полиция подустала искать покражу у вдовы, Виноград продал портсигар раввину. Визитница осталась лежать в тайнике.
Дослушав рассказ, Алексей Николаевич спросил небрежно:
– А лотерейного билета не купили?
– Нет, хоть Ванька Сухой и предлагал. Вдруг дура-баба номер записала?
– Когда пришел Азар-Храпов и уличил вас?
– Вы и это знаете?
– Отвечайте на вопрос.
– Николай Никитич личность серьезная, – начал издалека блатер-каин[69].
– И, хоть из полиции он вылетел, ссориться с таким мне не было резона. Он явился под вечер, мы с ним пили чай в задней комнате, и бывший помощник пристава тонко намекал мне, что связи у него все остались.
– Когда случилось чаепитие?
– Двадцатого декабря или около того.
– Порт-папир к этому времени уже был у Шульмана? – уточнил Сергей.
– Да. Я уж и думать о нем забыл! И вдруг Азар спрашивает, у кого я купил эту штуку. Представляете? Как он узнал, до сих пор гадаю.
– Дальше что было?"
"– Николай Никитич теперь частный ходатай по судебным делам, а там сами знаете – волка ноги кормят. Вот он и взял подряд у стервы Болмосовой отыскать ее чертов билет. Сам мне это сообщил, внес ясность, что он не от полиции, а имеет личный интерес. Скажи, говорит, кто сбросил тебе косого охотника, и я уйду. Ведь билет у него? Я ответил, что не знаю про билет, времени прошло много, надо спрашивать у Ваньки. И Николай Никитич удалился. Больше я его не видел.
В разговор вступил Дубровин:
– Что же вы не предупредили раввина, что полиция вышла на след портсигара и от него лучше избавиться?
Барыга удивился и ответил:
– Полиция вовсе не вышла на след, это сделал Азар-Храпов. А он дал мне слово, что вы ничего не узнаете.
– Вот как?
– Да, господин Дубровин. А слову Азара мы все верим. Кто же вам, извините, мешал расспросить вдову как следует?
Дубровин с Побединским обменялись сердитыми взглядами, но не нашли что ответить.
На этом допрос можно было заканчивать.
Алексей Васильевич поехал с ювелиром к нему домой конфисковывать ценности из тайника. А питерцы уединились с Иваном Дмитриевичем. Тот первым делом высказал Лыкову свое уважение:
– Эк вы с ходу сколько сделали открытий… Мы с осени топчемся на месте, а тут… Слышал я про вас всякие легенды, думал – небылицы. Но нет.
– Расскажите лучше про Ваньку Сухого, – отмахнулся статский советник.
– Вор как вор, лучше многих. Хоть и не «иван», но маз[70].
