— Газы болотные стали подниматься со дна? — Стеша все еще пыталась найти хоть какое-то научное объяснение необъяснимому.
— Забурлила, как в котелке, когда уха варится, — объяснил Серафим. — Волна пошла. Мое дерево закачалось так сильно, что я с него слез, чтобы не свалиться. А потом появился он. — Серафим сделал паузу, не драматическую, а задумчивую, словно вспоминал, как все происходило. — Сначала из воды появились верхушки деревьев. Елки там были, дубы и осины. И деревья были прямо такие крепкие, не такие, какие обычно на болоте растут.
И вода с них стекала вниз, на землю, на огромные черные валуны. Они черные были, потому что мокрые. А потом, как высохли, стали зелеными с серебряной искрой. Солнца на болоте не бывает никогда. Но те камни все равно светились.
— Он был большой? — неожиданно для самой себя спросила Стеша. Не то, чтобы она поверила во все эти россказни, но слушать Серафима было очень интересно. — Этот остров.
— В тумане было не разглядеть, но мне показалось, что очень большой, намного больше моего.
Мой к нему как раз и причалил, как лодочка к кораблю. Стукнулся о каменный берег и перестал качаться.
— А ты? — Стеша посмотрела на него одновременно требовательно и вопросительно. — Ты сошел на этот берег?
— Сошел. — Серафим кивнул. — Только тетушка говорит, что зря.
— Почему?
— Потому что это был не простой остров. Это была Марь.
Марь? В слове этом Стеше чудилось что-то одновременно загадочное и поэтичное. Загадочного было чуть больше.
— А Марь — это плохо?
— Марь — это не для людей.
— И что случилось?
Ответить Серафим не успел.
— Стэфа! — Резкий голос бабы Марфы в клочья разорвал очарование момента. Даже туман испуганно припал к воде и, кажется, зашипел.
— Да, бабушка?
Стеша обернулась. Ей казалось, что баба Марфа стоит прямо у нее за спиной. Но старуха стояла далеко: метрах в ста от берега. Как такое вообще возможно? Что это за акустический феномен такой? Может быть, из-за тумана?
— В дом иди. — Сейчас голос бабы Марфы доносился издалека.
Как Стеша могла вообще подумать, что она рядом? — И ты, Серафим, ступай домой! Скоро стемнеет!
— Я темноты не боюсь, — сказал Серафим и помахал бабе Марфе рукой. — Я вообще ничего не боюсь, Стэфа.
— Это хорошо, — зачем-то похвалила она его."
"— А ты бойся. — Ясные глаза на иконописном лице Серафима вдруг налились темнотой. Вместо небесной голубизны в них теперь клубилось марево. То самое марево, которое встретило его в далеком детстве.
