А вот сейчас, стоя под обледеневшей яблоней и отбиваясь от мужчины, от которого совсем не хотелось отбиваться, она вдруг поняла, что может быть сильной и очень злой!
— Давайте дышать вместе! — Кажется, он улыбался. Как он может улыбаться, когда ей так плохо? — Только пройдемте в дом, там дышится как-то полегче.
В дом? В тот самый дом, из которого только что, как яркая птичка колибри, выпорхнула ее любимая младшая сестра?!
Он вдруг отстранился, посмотрел на Мари своим особенным внимательным взглядом, а потом спросил:
— Ты все видела?
— Я все видела, — сказала она и добавила бодро и деловито: — Гордей Петрович, я пришла поблагодарить вас за все, что вы сделали для несчастного ребенка.
Извините, что явилась так… не ко времени.
И плечом дернула дерзко и с вызовом! И ладонями уперлась ему в грудь, чтобы не приближался больше ни на дюйм! А он все равно приблизился, сгреб в охапку не как графиню, а как какую-нибудь деревенскую девку, сказал срывающимся шепотом:
— В дом! В тепло, Мария Ивановна!
И подхватил ее на руки так легко, словно это она была птичкой колибри.
Ей бы и дальше упираться и сопротивляться, отстаивать свое достоинство, хоть бы даже возмущенными криками. Но она не стала. Не было у нее на это сил. Желание было, а силы как-то враз закончились.
В доме Гордея было так тепло, что отпущенная на волю, бережно поставленная на пол Мари вдруг испугалась, что растает, как Снегурочка, от этакого тепла.
— Я приготовлю нам чаю!
Не спрашивая разрешения, он бесцеремонно стащил с нее шубку, пристроил на вешалку.
— Я не хочу чаю, — сказала Мари устало.
— А чего ты… чего вы хотите? — спросил он.
— Ничего! Я уже все вам сказала, Гордей Петрович. Мне нужно уходить.
— Потом. — Все так же бесцеремонно он потащил ее в комнату, усадил в глубокое кресло, накинул на колени шерстяной плед. Сам остался стоять. — Вы уйдете, как только согреетесь. Я провожу вас."
"— Не надо меня провожать. Я не маленькая девочка, Гордей Петрович.
Да, она не маленькая девочка и не птичка колибри, которую нужно лелеять и оберегать.
— Вы не маленькая девочка, — повторил он. — Вы просто замерзли.
Она не просто замерзла, она заледенела. И речь шла вовсе не о теле.
— Вы знаете, что такое первая юношеская влюбленность, Мари? — спросил он, и ее бросило в жар. Только что было холодно, а теперь вот…
Хорошо, что она не успела ответить. Хорошо, что он не дал ей такой возможности. А продолжил:
— Анна Ивановна, ваша сестра влюблена. Ее чувства ко мне можно сравнить с открытой раной.
