Не потому, что не хотела, а потому, что не могла открыть рот.
Под воду она ушла с открытыми глазами и угасающим уже сознанием успела удивиться, что вода эта не мутная и грязная, а кристально прозрачная, как в колодце. В этой кристальной прозрачности вокруг Стеши кружились мириады воздушных пузырьков. А потом она увидела то ли рыбу, то ли змею, коснулась онемевшими пальцами ее сияющего чешуйчатого бока, почувствовала, как что-то обвивается вокруг ее ног и тянет-тянет. Не вниз тянет, не на дно, а вверх, к небу.
И когда вместо воды в горло хлынул воздух, кто-то закричал у нее над головой:
— Стэфа, хватайся! Хватайся за палку!
Не открывая глаз, она схватилась за что-то гладкое и твердое. Сейчас она сама была тем зверенышем, который повиновался сильнейшему инстинкту — инстинкту выживания. Сначала она схватилась, а потом ее схватили. Грубо, за шкирку, как неразумного щенка. Схватили и потянули из трясины."
"Глаза Стеша открыла уже не берегу, после того, как с кашлем и ледяной водой из нее вышел до краев наполнивший ее ужас.
Она лежала на боку, уткнувшись лицом в грязный шерстяной комок, а рядом сидел на корточках Серафим. В руках у него была отполированная деревянная палка, куда более красивая и куда более надежная, чем ее утонувший посох. А позади Серафима, прижав к груди ладошки, стояла Катюша. Ее желтый платок сполз с головы на плечи, в волосах застряли колючки, а на щеках виднелись сочащиеся кровью царапины.
— Живая, — сказал Серафим и улыбнулся. — А меня Катя позвала.
— Спасибо… — прохрипела Стеша, вставая на четвереньки. — Спасибо вам большое.
Теперь звереныш лежал прямо между ее рук, и она отчетливо видела его закрытые глаза, безвольный хвост и скрюченные лапы. Звереныш был мертв, но Стеша все никак не могла его отпустить. Вместо этого она подняла звереныша с земли, разжала его челюсть и сунула указательный палец в пасть. Она не знала, как реанимировать зверенышей, но знала, как реанимировать новорожденных. И те и другие были детьми.
И тем и другим она должна была помогать.
Стеша делала непрямой массаж сердца зверенышу, растирала его невесть откуда взявшимся желтым шерстяным платком. Она делала все, что могла, но когда звереныш открыл оранжевые глаза и закашлялся, все равно не сразу поняла, что справилась.
— Стеша, он ожил! — Катя присела на корточки рядом с ней и зверенышем. — Видишь, какие у него красивые глазки!
Глазки были и в самом деле красивые, апельсиново-рыжие.
