Просто понимаете… – опять сделав небольшую паузу, продолжила она, – все так навалилось, беды и неприятности одна за другой… – И, замолчав, вдруг улыбнулась какой-то беззащитной, трепетной улыбкой.
Было совершенно очевидно, что она сильно нервничает оттого, что ей приходится извиняться, к тому же понятно, что никуда не делись и не испарились все те проблемы и неприятности, из-за которых она так отчаянно рыдала в крик. Наверное, поэтому, сосредоточившись на произносимой извинительной речи, волнуясь, она не замечала, как в поддержку своим словам безотчетно размахивала рукой, в которой держала зонт.
И от каждого ее широкого жеста и взмаха во все стороны летят целые фонтаны брызг, а поддаваемые ветром дождевые потоки, игнорируя ставший совершенно бесполезным зонт, не способный уже никого защитить и укрыть от разбушевавшейся стихии, заливают ее с головы до ног, отчего невозможно было понять, текут ли по щекам девушки слезы, или просто дождевые ручейки воды с неба скатываются по ее лицу и дрожат на этой ее робкой улыбке.
Внезапно, без всякого предупреждения или предчувствия какого, Прохора прострелило поразительным, мощным чувством-ощущением-открытием – и он увидел ее всю, словно охватывая, запечатлевая в сознании одним ясным, наверное, тем самым истинным взором. Эти ее немного испуганные, широко распахнутые светло-зеленые глаза, изогнутые бровки и чуть припухшие губы, разметавшиеся по плечам мокрые пряди волос и точеную фигурку в облепившей ее мокрой одежде – и то необъяснимое и невидимое, что излучала она, то трепетное и чуткое, что почувствовал он.
Словно созданное не человеком творение – великая ожившая музыка архитектуры и размытая, призрачная от дождя картина…
«Не …! – мысленно жестко одернул себя Ярыгин и повторил с большим сомнением, еле удержавшись, чтобы не дернуть головой, усиливая эффект отрицания: – Да ну, не … ты что, Прохор Ильич! Куда тебя потащило-то? Совсем, что ли, сбрендил?»
Остановившееся краткое мгновение произошедшего с ним инсайт-озарения – поразительного, необыкновенного тонкого чувствования, как прикосновения к некой непостижимой истине, открытию и приобщению к высшему вдохновению, – отпустило и отступило, словно схлынувшая волна, оставив после себя лишь досаду на краткосрочность прекрасного момента и печаль от осознания невозможности его повторения.
– Вот что, Полина, – остановил Прохор продолжавшую что-то говорить девушку, – идемте-ка в дом.
