Поскольку пока не удалось определить, что это за вид, а имя так и не выбрано, мы для удобства нарекли монаду сами. В берлинской конторе у Женечки был только инвентарный номер, а нам не по душе эта немецкая сухость…
Хрупкое создание, неподвижно, как манекен, стоявшее в углу тускло освещенной комнатки, встрепенулось и сделало несколько нерешительных шагов им навстречу.
— Не бойтесь, в данный момент у Женечки печать на устах.
Хозяин не боялся, он внимательно разглядывал ангела, разгромившего берлинскую контору.
Впрочем, в конце письма господин Канегисер резко менял тон, заявлял, что берет обратно свои слова о возможной ангельской природе монады, и резюмировал: «Забудьте о том, что я рассказал здесь, и простите за потраченное впустую время. Кажется, в процессе написания мне удалось пережить эти события заново и, собравшись с силами, все же преодолеть искушение. Потому высылаю вам этот отчет как пример любопытного психологического документа и надеюсь, что парижская контора примет меня благосклонно и безо всяких убийственных воплей».
Господин Канегисер всегда мыслил своеобразно, а еще он небезосновательно опасался перлюстрации, на регулярность которой намекал еще во времена их личного общения.
Женечке действительно удалось изменить своего кадавра, смазав все личные черты человека, которому когда-то принадлежало это тело. Хозяин даже не мог сказать наверняка, кем был тот человек — мужчиной или женщиной.
Он и прежде слышал о редких монадах с такими способностями, но никогда не видел их вживую. Весь облик Женечки был причудливой смесью угловатой хрупкости и скрытой силы: длиннокостные руки и ноги, тонкая шея без намека на кадык, широкие плечи и завидный рост. Серые глаза смотрели бездумно и слегка удивленно, похоже, монада так и не научилась придавать взгляду хоть какое-то выражение.
«Но мне не нужен второй фамильяр, я с Матильдой-то еле управляюсь, куда мне еще и ангела с трубным гласом», — подумал Хозяин, но промолчал, потому что знал: все уже решено наперед. Начальство никогда и ничего не предлагало, оно ставило перед фактом.
А господин тем временем рассказывал Женечкину предысторию: инцидент в берлинской конторе был, по счастью, единственным. Налицо медленный, но очевидный прогресс.
