"
"Господин Канегисер затруднялся точно описать услышанный им в берлинской конторе звук, который был «невыносимым, сокрушительным, полным нечеловеческой любви и красоты, в которой хотелось сей же час раствориться». Звук доносился из помещений под конторой и, очевидно, имел сравнительно небольшой радиус поражения, потому что на остальных этажах люди уцелели и проявления внезапной ненависти к собственной плоти у них были значительно слабее. Эту ненависть ощутил и сам господин Канегисер — никогда прежде он не чувствовал так остро тяжесть своего тела, мешающего ему слиться со звенящим в воздухе оглушительным вселенским состраданием.
«Как если бы я в детстве проснулся после ночного кошмара и увидел мать, тянущуюся обнять меня, но не мог ее коснуться, и барьером между нами стали бессмысленные лохмотья моей кожи и мяса», — писал господин Канегисер. Впрочем, тогда он пришел в себя быстрее, чем присутствовавшая в его кабинете машинистка, и даже успел связать ее портьерой, чтобы она прекратила рвать наманикюренными пальцами свое хорошенькое личико.
После он требовал отправить эту машинистку с ним в Париж, чтобы он мог о ней позаботиться, потому что повязка на ее выцарапанном глазу будила в нем чувство нестерпимой вины, словно в чертах барышни каким-то образом запечатлелись отзвуки ангельского голоса.
Скрутив машинистку, господин Канегисер вышел из кабинета и побрел по коридору. Отовсюду слышались стоны, люди, перепачканные в крови и рвоте, хватались за стены, пытаясь встать, и корчились на ковровых дорожках.
У лестницы стоял на четвереньках молодой охранник, раз за разом впечатывал почерневшую, неузнаваемую уже голову в край ступеньки и хрипел, что хочет к маме, он слышал маму, верните ему маму. Господин Канегисер искал хоть кого-нибудь с золотым кольцом и нашел его несколькими этажами ниже, в коридорах под конторой: солидный мужчина сидел на полу, привалившись к стене, и, улыбаясь устало и счастливо, пытался застегнуть рубашку, но мешали торчащие из-под разорванной кожи ребра.
Темная груда рядом, которую господин Канегисер принял поначалу за скомканный пиджак, оказалась его внутренностями. «Никогда прежде я не видел, чтобы кто-нибудь умирал таким счастливым, — признавался господин Канегисер. — Я шел по коридору и завидовал им, утомленно, как после любовного акта, барахтающимся в лужах из крови и нечистот. Я чувствовал: они познали что-то такое, в чем мне было отказано.
