А Левка, пройдя какой-то очередной инквизиторский пыточный цикл, снова вдруг смог соображать. Только на одну единственную тему. Правда, очень актуальную и злободневную.
В какой позе это делать? Он помнил ее слова про распотрошённую лягушку, значит, миссионерская — мимо. Дину оставить наверху — не справится. На коленки ее поставить — у него лава полыхнула внизу живота, когда он только ПРЕДСТАВИЛ эту картину — но тоже, увы, нет. Не для первого раза, ему надо видеть ее лицо. Ну, значит, на бочок.
И он перекатился на бок, не выпуская Дину из своих рук.
И запустил ладонь под черный тонкий трикотаж. Попа у нее… Да у нее все…
В общем, замер.
— Снимай… — раздалось такое тихое, что не понял даже сначала. — Что ты робеешь, как мальчик.
Самым нелепым было в этой ситуации — засмеяться. Но он именно это и сделал. Способность соображать снова резко выключилась. И он, подавив неуместный смех, потянул ее трусы вниз. А потом свои. А потом снова прижал. Уже все, хорошая моя. У нас уже есть только один-единственный путь.
— Закинь на меня ногу, — ни тон, ни голос уже не поддавался контролю. Вышло сипло и как приказ, ни следа нежности. Но Дина послушно исполнила сказанное. И немного поерзала — так, что два предназначенных друг для друга места на женском и мужском теле встали ровно друг напротив друга. Горячая каменность и нежная влажность.
И он взял ее. В одно быстрое движение. Рывком, скотина. И еще впился зубами в женское плечо, мерзавец. А потому что его опалило жаром, обдало холодом — и так раз сто за одну секунду.
Он не только членом — всем телом будто пульсировал, обдаваемый то холодом, то жаром от того, что он. Наконец-то. С ней. И она… такая… такая…
Что-то все же стало скрестись в голове. Ошметки совести, видимо. И прижимая, не выпуская, пульсируя в ней, все же достало сил спросить.
— Ты как?
Мучительная пауза, а он лишь сжимает руки. Не выпущу, не выйду, не смогу!
— Обалденно.
Одно-единственное слово, которого ему не хватало, чтобы сорваться с обрыва остатков разума, на котором он балансировал.
И полететь.
Он не разжимал рук, не позволял ей даже немножко быть отдельно от него. Она не разжимала рук, не позволяла ему даже немножко быть отдельно от нее. Они терлись друг о друга, двигались вдоль друг друга, ее нога не без его помощи была еще выше закинута за его спину, а его пальцы, облекающие ее попу, самыми кончиками касались влажной женской плоти, легко массируя и потирая.
Голова во всем участия не принимала, но им было божественно хорошо без головы.
