— Ты собралась?
— Через пять минут буду готова, — кисло отвечаю я, почесывая татушку и разглядывая полотенце на мокрых волосах.
Бергман — калач тертый. Он сразу спрашивает:
— Бигуди сняла или еще нет?
Я аж закашливаюсь от восхищения его предвиденьем, ну и вообще словом «бигуди». Я его в последний раз слышала лет пятнадцать назад.
— В них поеду, — огрызаюсь я.
— Я так и знал. Хорошо, что нам не к двум, а к трем. Буду через сорок минут.
И отключается, оставляя меня, как рыбу, открывать и закрывать рот от бессильного гнева.
Я же могла еще спать!
Мерзавец! Как только сделка закончится, я его убью. Надо только в книжечку записать, чтоб не забыть, за что именно.
Меня так поражает коварство Бергмана, что киплю я до самого его приезда.
Котелок булькает так, что крышечку вот-вот сорвет.
Застегнув проклятое пальто и остервенело намотав по самый нос розовый шарф, я спускаюсь к Герману, силясь придумать ему какую-нибудь гадость, но достойного на ум ничего не идет, и я решаю, что просто буду ловить момент.
Впрочем, Бергман явно не в духе. Смотрит на меня зло, и у меня ощущение, что когда у обоих такой настрой, то обязательно бомбанет.
— Где перчатки, Левина? — рявкает он вместо приветствия еще до того, как я закрываю дверцу машины.
Демонстративно достаю перчатки из кармана и кладу их на приборную панель.
— Доволен? — тявкаю я. — На юбилей без перчаток не пускают? Могу сгонять за шляпой со страусиными перьями.
— Не беси меня, Левина! Успокой меня, скажи, что ты оделась прилично, и мне не придется за тебя краснеть перед соседями.
Ты надела то, что я тебе купил?
— Платье надела, остальные твои покупки я соседям показывать не собираюсь.
— Что у тебя с лицом?
— Рыдала из-за несчастной любви.
— К тому поэту? — пренебрежительно фыркает Бергман. — Нашла из-за кого. Все равно, что-то не так… Не пойму что…
У меня такие воспаленные глаза, что я просто не смогла запудрить ресницы. Стоит нанести хоть немного пудры, как начинают литься слезы. Подозреваю, что именно мои родные ресницы и брови вызывают у Германа подозрения.
Всю дорогу я ловлю на себе его взгляд.
Ну ничего, сейчас я сниму шапку, Бергман увидит две косы, и ему полегчает.
Однако, я прокалываюсь.
Когда в прихожей Розы Моисеевны я стаскиваю верхнюю одежду, сразу же удостаиваюсь еще более пристального внимания.
— Левина, сколько говоришь тебе лет?
Не, ну не козел? Я хотя бы договор прочитала, который подписывала. Герман Александрович Бергман, сорок четыре года.
