Я, что, кончила? Вот так без прелюдии? С одного нажатия?
Еще содрогаюсь, и слышу голос Бергмана:
— Будем считать, за вязаное платье расплатилась…
Пока я лихорадочно соображаю, что за платье, его пальцы снова приходят в движение. Он подло поглаживает переднюю стеночку внутри и, наконец, накрывает губами сосок, с силой втягивая его в пылающую влажность рта.
Меня скручивает, я уже не играю в радистку Кэт. Мои хриплые стоны заполняют спальню. Я мечтаю о разрядке, об облегчении, дайте мне хотя бы ноги сдвинуть… Но я остаюсь по-прежнему распахнутой под взглядом Геры.
Растянувшись почти на мне, Бергман подключает вторую руку и зажимает пальцами другой сосок. Твою мать!
Ты же обещал выдрать! Так где все?
Но пока я не начинаю хныкать, пытка языком и пальцами не прекращается.
Герман сиротит мою киску, убирая руку, и поднимается.
Смотрю на него почти с ненавистью. А он раздевается до конца и неторопливо распаковывает пачку с презиками. И ведь не боится, что тело на постели остынет! По насмешливому взгляду понимаю, что он в курсе, насколько я возбуждена, и что мимолетный оргазм не дал мне разрядки.
И тут я вижу, на чем он деловито раскатывает резинку…
О да. Три пальца это было милосердно.
Длина внушительная, но толщина…
Не влезет, понимаю я.
— Гер, — жалобно подаю я голос. — Гер, я не…
Устроившись между моих бедер, Бергман повторно сдвигает ткань трусишек и приставляет головку к складочкам.
— «Не» что? — приподнимает он бровь и чуть надавливает, и без того тянущий низ живота наливается сладкой тяжестью.
— Мне не нравится это «не». Пожалуй, тебе лучше пока помолчать.
Протолкнув головку, он наклоняется и жадно меня целует, отвлекая на секунду от происходящего в месте нашего соединения. И именно этот момент Бергман выбирает, чтобы заполнить меня до конца.
Каждая клеточка моего тела вспыхивает огнем, каждый нерв натягивается, меня прошибает дрожь, кожа покрывается испариной. Во мне нет ни одного свободно миллиметра. Член Германа распирает пещерку, давит на все, доставая так глубоко, как я и не мечтала.
Все-таки жалея меня, Бергман совершает пару осторожных примеривающихся толчков, только мне хватает и их. И под тихий смех Геры я взрываюсь снова.
В затуманенное сознание врывает голос Бергмана:
— Я же говорил, что ты грязная девчонка. Очень горячая врунишка и грязная девчонка. Яна Левина.
Герман принимается медленно, но уверенно раскачиваться внутри меня, ударяя куда-то в глубине, и во мне поднимает голову темная жажда.
