Эльмира звучит как-то официально, что ли. А Эля… В общем, мне так больше нравится, – улыбнулась я и тронулась с места.
– Ну да… Я тоже ненавижу, когда меня Маргарита называют. А Саня вообще бесит, постоянно Маргошает.
– Как? – засмеялась.
– То Марго, то Маргоша. Он только так меня называет.
– А его вообще Цыпа называют, – напомнила я. – Ты же тоже Курочкина, но тебя это прозвище обошло стороной.
– Это Сокол его так стал называть. А если Сокол так назвал, то все остальные тут же подхватывают. Саня не обижается.
Сане пофиг.
– Ну что, Маргарита, мы приехали. – Я остановилась у ее подъезда.
– Спасибо Эльмира, как вас, простите, по батюшке?
– Эдуардовна.
– Спасибо, что подвезли, Эльмира Эдуардовна, – официально поблагодарила Ритка. – Завтра заберете? У моего благоверного машина в ремонте."
"– Договорились, Маргарита, простите…
– Юрьевна.
– Договорились, Маргарита Юрьевна.
– Всего доброго!
– И вам не хворать!
* * *С тренировки я как всегда не спеша шла пешком. В ушах наушники, на плече болталась спортивная сумка, мышцы в приятном расслаблении.
Воздух свежий-свежий. Еще бы, на дворе стояла поздняя осень, а к вечеру температура опустилась до нуля. На лужах льдинки-паутинки – я так в детстве называла потрескавшиеся лужицы. В нашем районе как всегда темно, три фонаря на всю улицу, но зато ярко горела вывеска у супермаркета и хорошо освещала дорогу к дому. Я нарочно шла длинным путем. Обходила стороной дом бабули, хотя через ее двор можно было срезать… срезать, но бороться с нахлынувшими воспоминаниями: как вот в том окне она махала нам рукой, как встречала вот у этого подъезда и так далее.
Поэтому путь вдоль кирпичных пятиэтажек спасал меня от горя и тоски по бабушке.
Середина ноября, а я всё еще ходила в кроссовках. Зато сегодня перебралась в зимний пуховик. После душа не тщательно просушила волосы, поэтому надела на голову капюшон от толстовки, а сверху еще и от куртки, чтобы не простыть.
Зашла в супермаркет рядом с домом, взяла кефир на вечер и хлопья на завтрак.
Зашла в подъезд и, поднимаясь на второй этаж, услышала какой-то шорох, а затем в подъезде погас свет. Я замерла между первым и вторым.
– Ну здравствуй, подруга! – Я узнала голос Черняевой.
Затем послышался топот по лестнице. Кто-то спустился, кто-то поднялся. Сразу видно, подготовились. Включились фонарики на телефонах, и свита Оксанки стала светить ими мне в глаза. А затем меня схватили за подбородок и сильно его сжали.
– Не рыпайся, милашка! – снова Черняева.
