На мысу в излучине реки Полоты возвышалась крепость, со всех сторон защищенная водой. Еще сто с лишним лет назад здесь соорудили вал вдоль кромки холма, покрытый красной глиной с большими булыжникам. Внутри детинца жила знать двинских кривичей и сам князь Столпомир.
Внутри широкого княжьего двора шло настоящее сражение, но Зимобор вошел без малейшей тревоги. В эти утренние часы и в Смоленске все княжеские кмети были заняты упражнениями, и сам он столько лет следил, чтобы никто их не пропускал. Впрочем, ленивых было мало: любители в мирное время поваляться на полатях в первой же битве лягут уже навсегда – под землю.
Кмети в стегачах и в шлемах, несмотря на жаркий день, рубились мечами и топорами, то один на один, то парами, то строй против строя. Десятники стояли в стороне, наблюдали, покрикивали, давали советы. В другом углу двора дрались врукопашную. Стоял крик, лязг железа, треск деревянных щитов, ругань, то радостные, то возмущенные, а то и болезненные вопли.
Зимобор постоял у ворот, невольно улыбаясь, словно попал после долгой отлучки в родной дом.
Лица были незнакомые, а в остальном все точно так же, как в Смоленске. Даже выражения висят в воздухе те же самые – вон какая-то девушка в верхнем окошке выглянула, посмотрела и спряталась. Правильно, Избрана тоже всегда приказывала на это время свои окна закрывать наглухо."
"– Эй, брат, где ваш сотник? – окликнул Зимобор ближайшего кметя, который, выскочив из драки, зубами выгрызал засевшую в ладони занозу от разбитого щита.
– А вон он! – Кметь шмыгнул носом, вытер рукавом мокрое лицо и кивнул куда-то в толпу перед крыльцом. – Требимир Озимич.
– Вон тот, рослый, со шрамом? – уточнил Зимобор, выискивая в указанном направлении кого-нибудь похожего на сотника.
– Не, пониже, седоватый, в рыжей рубахе. Углядел?
– Углядел, спасибо.
– А вежливый! – восхитился кметь и выплюнул наконец занозу. – На какой грядке такие растут, навь тебя заешь?
– Отсюда не видно.
Зимобор стал пробираться через двор к седоватому, одетому в рыжую рубаху, уже порядком вылинявшую.
– Жарко ему! – ворчливо выговаривал тот одному из молодых кметей, когда Зимобор подошел. – Когда голова пустая, то всякая мысль как родится, так из нее и испаряется. Если на голове есть подшлемник, то тоже испаряется, но медленнее. А если и подшлемник, и шлем, то от шлема мысль отскакивает обратно в думательную кость[38]. Понятно тебе?
– Понятно.
