Что удивительно, он не злится. Только кивает, мол да-да, непременно, и переводит разговор на другую тему:
— Я узнал у Ирины Михайловны, когда тебя будут выписывать. Если никаких осложнений не возникнет, то через три дня.
— Здорово, — ворчу.
— Я тебя заберу.
У меня не складывается пазл, не сходятся входные данные с тем, что получается по итогу.
— Кир, тебе заняться нечем? — спрашиваю, не скрывая недоумения, — внезапно вся работа закончилась, и у тебя появилась тьма лишнего времени, которого тебе не жалко на фигню?
— Я никогда не трачу время на фигню.
Только на важное.
Сердечко предательски сжимается. Давно ли я стала важным?
Но буквально через мгновение прилетает отрезвляющая мысль, что речь не обо мне, а о моем беременном животе. Поэтому прячу неуместную обиду поглубже, и беспечно предлагаю:
— Тебе вовсе не обязательно это делать. Вызову такси. Или Ленку попрошу – она с радостью заберет. Или…
— Я приеду.
Я сдаюсь. Знаю, что с ним бесполезно спорить, поэтому обреченно машу рукой:
— Делай, как знаешь.
Кирилл кивает, принимая мой ответ, как само собой разумеющееся.
— Еще хотел обговорить пару моментов, — выжидающе смотрит на меня.
Не отстанет ведь. Я вздыхаю, приваливаюсь к мягким подушкам и даю отмашку:
— Давай уже, вываливай.
Все равно не отвертеться, так что пусть говорит.
— Мне нужно, чтобы ты выбрала день и приехала ко мне.
— На работу?
— Домой, — спокойно добавляет Смолин.
— Сразу нет.
Не обращая внимания на мою вытянувшуюся физиономию и протест, он продолжает:
— Мне нужно, чтобы ты встретилась с дизайнером, выбрала комнату, которую будем переделывать под детскую.
Точно издевается. Просто вот глумится по-черному.
— Зачем, Кирилл?
— На всякий случай, — хмыкает, — чтобы все было готово к тому моменту, когда ты передумаешь.
— Кто-то обнаглел?
— Кто-то думает о будущем, — кажется, его ни капли не смущает, что я невольно тянусь за второй подушкой, чтобы кое в кого швырнуть, — это первое. Теперь второе. Ты можешь, поговорить с матерью, если она тебе позвонит?
— А она должна позвонить? У меня от нее только один пропущенный недельной давности.
— Я запретил тебя дергать и нервировать. Всем. В том числе и ей.
Прямо всем? Вот просто каждому?
И тут до меня доходит, что я уже который день не слышала отца, его пламенных приказов и ультиматумов. Даже гневных сообщений и то не было. Полнейшая тишина. Обалдеть.
— То есть нервировать меня можешь только ты? — нервно усмехаюсь, а у самой бешено грохочет в груди.
