Секунд так на тридцать. После чего оно вновь рявкнуло:
- Знать не знаю, кто вашей драгоценной кровиночке ребёнка заделал, и знать не желаю. А за клевету, мадам, можно не только по роже получить!
- Вообще-то, она вроде как дама…
- Вообще-то мне это щас до одного места, отмороженная наша. Что это за цирк и какого зверя мы в нём участвуем?! – это уже Михаил Александрович подключился, сверля меня недружелюбным взглядом. И я, честно говоря, не представляю, до чего бы мы договорились, если бы не одно «но».
Вечер, мать его, перестал быть томным! Особенно, когда во внезапно наступившей тишине раздалось хриплое, полное муки и невыразимого страха:
- Рожаю…
Повисшее изумлённое молчание нарушило всего одно слово, в исполнении Верещагина. Оно самым лучшим образом отражало суть происходящего, и было это слово:
- Пи*дец!
И оно же как нельзя точно характеризовало наше общее состояние полного охренения, которому, как ни странно, поддалась даже я.
Только вот в себя пришла гораздо быстрее, подорвавшись с места и набегу раздавая команды:
- Харлей, Алёхин – девушку под руки и на диван! Верещагин! Перестань обгладывать мой любимый кактус и вызывай скорую, быстро! Генриетта Сергеевна, прекращаем изображать неприкрытое удивление, и займитесь дочерью! Хотя бы сейчас! И чего уставились на меня, как на восьмое чудо света?! Живо!"
"Вот уж не знаю, что подействовало больше, мой командный тон или же стон, изданный несчастной жертвой мужского произвола, но спустя минуту в кабинете дым стоял коромыслом.
И только мать виновницы переполоха продолжала требовать призвать к ответственности предполагаемых отцов и чуть ли не кидалась грудью на амбразуру. И это пока её драгоценная доча попискивала от боли и сжимала до хруста мою руку.
Моему терпению пришёл окончательный и бесповоротный конец, когда явившихся врачей скорой эта дама решительно не пускала их к роженице, ругаясь и отпихивая их от дивана.
Пытаясь своим непререкаемым для кого-то авторитетом выставить их из кабинета.
- Олег Геннадьевич, посидите с девочкой, - тихо попросила, сузившимися от гнева глазами глядя на бушующую Генриетту Сергеевну. А когда Верещагин послушно уселся рядом с постанывающей девчонкой, поднялась и, преодолев разделяющее нас расстояние, отвесила тётке пощёчину.
Та замерла, заморгала и нашла себе новую жертву в моём лице.
