— Я никуда отсюда не поеду. Я так решила.
— Да что с тобой? — начал закипать князь. — Тут война, вообще-то. Ты погибнуть можешь.
— Ты тоже можешь погибнуть, — пожала плечами Людмила. — А если ты погибнешь, я по старому обычаю все равно на твоей могиле удавлюсь. Мне без тебя жить незачем.
— Да ты спятила! — побледнел Само, который тоже знал об этой милой особенности семейной жизни у славян. Это случалось не слишком часто, но случалось. — Ты же моего ребенка носишь! Ты и его убить хочешь?
— Чистая душа сразу в Ирий попадает, — пожала плечами Людмила.
— И мы там все вместе будем. Так зачем мне здесь без тебя мучиться, муж мой?
Эта убийственная логика напомнила Самославу, что здесь люди мыслят немного иначе, чем он привык в своем двадцать первом веке. Человеческая жизнь не стоила здесь ровно ничего, а потому тут было совсем иное отношение к смерти, более спокойное, что ли. Смерть была частью существования, причем ее непременной частью. Каждой женщине приходилось хоронить свое дитя, и не один раз. Потому и сердце покрывалось коркой, которая защищала его от этого безумного горя.
— Уезжай, прошу, — взмолился ее Само. — Я же люблю тебя. Ты что, не понимаешь?
— Тем более не поеду, — жена обвила руками его шею и прижалась к нему. — Не гони меня, все равно не брошу.
— Да что ж ты такая упрямая у меня оказалась, — расстроился Само. — А ведь как все хорошо начиналось… Я уже и не знал, какому богу молиться…
— Как это не знал? — широко раскрыла прекрасные глаза Людмила. — Ты же главный ведун в племени! Мы все молимся Перуну, Яровиту и богу огня Сварожичу.
Ты же сам недавно жертвы им приносил!
— Забудь. Это я так… — задумчиво махнул рукой Само. Идиоматические выражения из далекого будущего здесь тоже заходили с большим трудом. — Ладно, горе мое. Но как осада начнется, чтобы из терема ни ногой!
И, не обращая внимания на сверкнувшие удовлетворением глаза жены, пошел на двор. В крепости шли последние приготовления. Шесть сотен отборных бойцов проверяли оружие, кузнецы стучали по наковальням, готовя наконечники для стрел, а Лют, поминающий всех богов разом, заводил в ворота последние телеги с зерном.
Сегодня утром из города уйдут дети и бабы. Все, кроме Людмилы и еще двух десятков жен воинов, которые наотрез отказались покидать своих половин."
"Лют и Горан встали перед своим князем, испытующе глядя на него. Они получат последние указания, а потом расстанутся на месяцы. Дальше они уже сами…
— Лют, на тебе бабы и дети, — начал Само. — Уводи их на юг и спрячь.
