Журнал не отдам, и баста! – гневно заявил Пашка, уверенный, что разгадка тайны Беркутова уже у него в кармане.
– Допустим, ассоциация Моти верна – дуб и азбука указывают на книгу, – кивнул Ванька, решив Хлебникову не возражать. В конце концов, у всех бывают срывы, и спокойный Пашка, специалист по улаживанию конфликтов, – не исключение. Успокоится и думать забудет о своем безумном решении присвоить журнал.
– Допустим, – согласился Пашка.
– Как нам в таком случае привязать к книге наш кипарис, картину, из-за которой пострадал несчастный Буденый, окна с видом на манеж и загадочного господина с окончанием на «он» из шарады, которую мы так и не разгадали?
Пашка подумал немного и скис.
– Знаешь, давай завтра во всем разберемся. Сейчас дико хочется спать, – сказал он и направился вместо опочивальни в кухню.
Ванька бодро пошел следом – спасать от прожорливой сволочи Хлебникова свой ужин, который оставил для него заботливый Казимир.
– Помнишь, когда вылавливали Буденого, Филарет вскользь сказал, что его подсказка тоже антифраза? – спросил Терехин, усевшись за стол и поставив перед собой тарелку с зайчатиной.
Пашка кивнул, сунул руку в Ванькину тарелку, но, ойкнув, отдернул лапу, опасаясь новых ударов вилкой. – Так вот, когда художник бредил, он постоянно повторял «Чернеет швартов публичный» и одно странное слово. Потом он у меня поинтересовался, не встречалось ли мне в имении судно с парусами. Я сначала решил, что он сбрендил, а теперь думаю – живописец просто антифразу свою расшифровал и прощупывал меня на предмет привязки ее к месту.
– Одно другому не мешает. Определенно сбрендил, раз свои секреты всем подряд выдает, – рассудительно сказал Хлебников и снова сунул руку в Ванькину тарелку. А прожевав украденный таки кусок, торжественно провозгласил: – Белеет парус одинокий!
– Здорово у тебя получается, – похвалил Ванька. – Я не сразу сообразил.
– Что тут соображать? Подставляешь обратное значение к словам, и все дела. Ты мне лучше скажи, что за слово художник повторял? Если помнишь, конечно.
– Его не забудешь… – нахмурился Ванька. – Оно у меня постоянно в башке вертится, собака такая. То слово ойнйойко.
– Жесть! Вот где засада. Тут без Зебельмана не разобраться.
– Почему?
– Потому что заковыристое слово – математический ребус, – пояснил Пашка и снова зевнул. Найти в кухне что-то съестное, кроме луковицы, сырой картошки и пачки макарон не вышло, и Хлебников затосковал.
– А почему тогда в слове нет цифр? – озадачился Ванька.
