Поди докажи, что он «конь»!
Рубануть бы дубинкой смотрящего, стоявшего чересчур уж независимо, словно это он имел власть над ворвавшимся в хату вертухаем. Однако нельзя! Следует собрать всю свою выдержку в кулак и вести едва ли не дипломатические переговоры. В противном случае камера воспримет все произошедшее как обыкновенный беспредел, и горькая весть мгновенно разбежится по всей тюрьме. А там и до приговора недалеко, как говорится, все мы под богом ходим, всадит какой-нибудь отмороженный чертила заточку в бок, и поминай как звали.
Да мало ли таких случаев!"
"А могут и вовсе сделать по-простому — скинуть маляву на волю, что, дескать, есть у них на киче один неугомонный «красноперый» и не помешало бы из него всю краску выпустить, чтобы другим неповадно было.
Смотрящий, казалось, прочитал мысли Таракана, и по его тонким, почти бесцветным губам скользнула едва заметная улыбка.
Единственное, на что был способен прапорщик, так это наказать крайнего.
— Кто держал дверь? — сурово спросил Таракан, едва обернувшись к бойцам, стоявшим за его спиной.
Не зная произошедшего, можно было подумать, что это они, совместно с зэками, не пускали дежурного по коридору.
Все дело было в «дороге». Сорвать ее можно было в течение одного часа и даже добиться того, чтобы она не появлялась вовсе. В общем-то, их работа в этом и состоит. Но подобные мероприятия проводились нечасто, если не сказать, что от случая к случаю. А следовательно, в «дороге» были заинтересованы не только зэки, передававшие информацию практически в каждую хату, но и персонал.
— Кто дверь держал, спрашиваю? — повысил голос прапорщик, сурово посмотрев на смотрящего хаты.
Равновесие — вещь всегда очень шаткая, и оно способно дать перекос в любую секунду. А кому страдать? Смотрящему, разумеется!
— Я понфанул, — признался Каторга, вновь превратившись во флегматичного босяка, которого если что и может расшевелить, так это хороший удар дубинкой между лопатками.
Таракан уже замахнулся, ожидая прочитать в глазах Каторги страх, но, кроме отвращения, ничего не увидел.
Рука, застывшая над головой, смилостивилась и повисла вдоль бедра.
— Кто второй?
— Я это, гражданин начальник, — раздвинув зэков, стоящих плечом к плечу, произнес парень лет восемнадцати. Погоняло Окунь.
Вот этот здесь совсем ни при чем! Но молодой набирает очки, посидит в карцере дня три, вернется чуточку более уважаемым. А на зоне, глядишь, положенец его в свою пристяжь оформит.
— Ну-ну, — ухмыльнулся Таракан.
