– Ну, ни пуха вам! – крикнул тот на прощанье.
И уже входя в лифт, профессор услышал, как звякнуло ведро, хлопнул себя по лбу и побежал по коридору.
Худая, изможденная женщина мыла пол. Вот она устало облокотилась на швабру, и тут на нее наскочил профессор Земляникин. Обнял ее за плечи и зашептал на ухо:
– Анна Давыдовна, голубушка, да бросьте вы ваши ведра-тряпки хоть на один вечер! Поедемте ко мне. Все у меня сегодня собираются. Посидим, повспоминаем, отвлечетесь…
– Спасибо, Сергей Аполлинарьевич, – слабо улыбнулась она, – да разве ж я могу работу бросить? Кто же за меня ее сделает? А если не уберу, то меня запросто выгонят.
Так что желаю вам хорошего вечера…
Тень набежала на радостное лицо профессора, но он отогнал ее, похлопал уборщицу по плечу и был таков. Анна Давыдовна поглядела ему вслед и очнулась только от окрика Васильича:
– Ты чего это, Анна, стоишь тут?
Она торопливо продолжила свое дело. Скучающий Васильич ходил за ней по пятам, тушил свет и проверял запоры на дверях кабинетов. Еще он помогал уборщице двигать мебель.
Понемногу подобрались к кабинету Точилло.
– Турну я сейчас эту Точилло! – захорохорился Васильич. – Ну, в самом деле, пятница, а она сидит. Тебе же убирать нужно.
Анна Давыдовна молчала. Она так устала, что не хотела тратить силы на пустые разговоры.
– Римма Петровна, можно к вам? – тихонько стукнул в дверь Васильич.
За дверью тишина, только какие-то странные звуки, не то капанье, не то плеск раздавались ритмично.
– Что она там делает? – удивился Васильич, но постучал увереннее, а потом открыл дверь и замер на пороге, как изваяние.
Анна Давыдовна протиснулась мимо него и прижала руку к губам, удерживая крик. На полу собственного кабинета лежала Римма Петровна Точилло, кандидат сельскохозяйственных наук, начальник лаборатории гельминтологии, и глядела в потолок невидящими глазами. В груди у нее торчал нож, к ножу приколота записка, а пониже ножа, на животе, лежала темно-красная роза, и капельки жидкости из разбившейся банки с восьмиметровым бычьим цепнем блестели на ней, как бриллианты.
Банка разбилась не полностью, но цепень вывалился на пол и лежал теперь у ног так обожавшей его Риммы Петровны, как верная собака Амундсена, умершая на могиле своего хозяина.
Васильич шумно сглотнул и сделал шаг ближе. Анна Давыдовна последовала за ним. Клочок бумаги оказался запиской. На ней черным жирным фломастером было нацарапано: «С днем рождения!»
Васильич вздрогнул, Анна Давыдовна невольно перекрестилась.
