– Правильно, и Стебельков из Мамина то же самое говорил.
– Ну, потом опять возникли с зятем разборки, а в последнее время с сыном ссоры начались. У сына девушка появилась, а Сталина против.
– В понедельник пойду к ней домой, с родственниками поговорю, с соседями. На мужа в Новгородскую область запрос уже послал. Вот и с директрисой непонятно. В школе ее не больно-то любили, но из-за этого же не убивают? А дома говорят, что Тамара Алексеевна золотой человек была, всю себя отдавала детям. Прямо хоть в рамочку вставляй!
Надежда встрепенулась:
– Как ты сказал? Тамара Алексеевна? А живет она где?
– На Петроградской.
– Улица Рентгена, дом двадцать восемь?
– Точно, а что?
– Слушай. А я ведь ее, кажется, тоже знала. Тамара Алексеевна Калмыкова?
– Нет, Стаднюк.
– Ну да, это у нее по мужу фамилия.
– Да нет у нее никакого мужа!
– Сейчас нет, а раньше-то был, давно и недолго. Зачем она его фамилию оставила? Ну, ее дело. А я с ее сестрой, с Лерой, в одном классе училась. А Тамара нас старше лет на пять, она активисткой считалась, сначала пионерской, потом комсомольской, нас в пионеры принимала.
– И давно ты с сестрами виделась?
– С Тамарой после школы не встречались, а с Лерой изредка перезванивались, она со своей семьей отдельно живет… Ох, погоди, что-то она говорила, у Тамары характер, мол, стал тяжелый, мать держит в строгости. Отец-то у них давно умер, а у матери какой-то давнишний поклонник, так Тамара ему даже не разрешала у них дома бывать. Мать с ним только в скверике могла встретиться, и то если Тамара не видит.
– А сколько же лет поклоннику?
– Да уж не меньше, чем Тамариной матери, а ей семьдесят точно есть. Тамаре сколько было?
– Сейчас посмотрю. Так с какого она года? Вот, получается, что ей исполнилось бы пятьдесят два, как и вашей Сталине.
– Ох, Сережа, не нравятся мне эти совпадения!"
"Елизавета Васильевна Калмыкова, мать убитой директрисы школы номер пятьсот восемнадцать Тамары Алексеевны, присела на диван и задумалась ни о чем. В соседней комнате звенели посудой.
Поминки были долгими, пришло много народу: из школы, из роно, даже из министерства прислали телеграмму. Потом остались одни родственники, сидели допоздна. Елизавета Васильевна устала – сначала утром отстояли панихиду, после – на кладбище, и вот теперь поминки, – а в семьдесят два года это тяжело.
Она откинула еще красивую, тщательно причесанную голову на спинку дивана. Черное с глухим воротом платье очень шло к серебристым волосам.
