Крохкое оказалось, мелкие осколки брызнули от стены до стены.
– Да, мне тоже паршиво, – сказал он, не глядя на Кая. – И я тоже не знаю, что с этим делать.
Стрелок нашарил в посудомойке еще одну тарелку и отправил ее вслед за блюдцем.
Дзынь."
"Кай, помедлив, тоже взял следующую.
Посудомойка была большая, на восемь комплектов, и ее запускали, когда туда перекочевывала вся посуда.
На сей раз это оказалась дорога в один конец.
Стрелок не стал заставлять Кая подметать кухню, да и вообще не стал ничего приказывать.
Он чувствовал себя опустошенным, как эта посудомойка. Хотелось лечь, закрыть глаза и сдохнуть.
Киборг постоял-постоял, таращась на усыпанный осколками пол, и, хрустя ими, пошел к своей кровати. Лег на спину, не раздеваясь, поверх одеяла – время сна еще не пришло, значит, просто «экономия энергии». Ногами на подушку, разумеется.
Стрелок осторожно, одной рукой придерживаясь за поручень кресла, наклонился и подобрал с пола синий осколок.
Любимая тарелка Белки, там в центре еще была веточка цветущей вербы… Кто разбил ее – Кай или Стрелок?
Под колесами кресла осколки даже не хрустели – лопались с громким отчаянным треском. Когда отзвучал последний, стало слышно только глубокое ровное дыхание киборга.
Которое Стрелок раньше не слышал даже в ночной тишине.
Поколебавшись, он осторожно протянул руку и мягко погладил Кая по голове, как маленького, горько рыдающего ребенка.
На этот раз киборг не отвернулся, но глаза осталось пустыми, безжизненными. Как будто он просто ничего не почувствовал, вконец замкнувшись в своем горе.
– Ну вот, теперь мы еще и без посуды остались, два осла, – устало сказал Стрелок, убирая руку.
Он повертел в пальцах колючий осколок, показал Каю:
– Видишь? До тебя у меня был другой киборг. Девушка, тоже светловолосая, но темнее тебя, такая с золотинкой. Ее звали Белка, и она была для меня… всем.
* * *…Время перевалило за полночь, пол так и остался неубранным, термобокс с ужином – неоткрытым.
Кай смотрел в потолок, лишь изредка моргая. Стрелок рассказывал. То серьезно, то, когда вспоминался забавный эпизод, не сдерживая смеха, а когда грустный – волнения. Он ничего не требовал от Кая – ни ответов, ни даже внимания. Просто выплескивал это из себя, с начала и до самого конца. То, что он хотел и не мог сделать весь этот год.
