Ее лицо было предельно серьезным и полным давно сдерживаемого гнева, с которым она так и не научилась справляться.
— Он силой утащил тебя неведомо куда, ссылаясь на какое-то дурацкое Соглашение. А затем вдруг события повернулись так, словно этого никогда и не было. Но я же знала, что было. Не мои же ногти оставили отметины на столе.
Я молча смотрела на старшую сестру. Мои руки болтались как плети.
— Ты отправилась меня искать, — прошептала я. — Ты отправилась за мной… в Притианию.
— Я добралась лишь до Стены.
Найти проход мне не удалось.
Дрожащей рукой я отерла пот со лба:
— Ты два дня странствовала по зимнему лесу и потом два дня возвращалась обратно?
Неста смотрела на кусок деревяшки с моей росписью. В ответ на вопрос она лишь пожала плечами:
— Я была не одна. Через неделю после твоего, так сказать, отъезда к тетушке, я разыскала ту самую наемницу, отдала ей деньги за проданные шкуры и попросила пойти со мной. Она единственная, кто поверил в то, как все было на самом деле.
— Ты сделала это ради меня?
Наши глаза встретились.
Мы с Нестой унаследовали материнский цвет глаз.
— Мне не понравилось, как он обошелся с тобой.
Тамлин ошибся, сказав, что никто из моих близких не отважится меня искать. Насчет отца я согласна: ему бы этого не позволила увечная нога, да и особой смелостью он не отличался. В лучшем случае он бы кого-то нанял. А вот Неста отправилась с наемницей, заплатив той последние деньги. Моя холодная, надменная сестра, от которой я никогда доброго слова не слышала… рискнула пойти в неведомую Притианию, чтобы вызволить меня.
— А что Тимас Мандрэ? — осторожно спросила я.
— Я убедилась, что его бесполезно даже спрашивать. Ему своя шкура дороже. Какая там Притиания!
Для гневного, непреклонного сердца Несты этого было достаточно, чтобы подвести черту под их отношениями.
Я смотрела на старшую сестру. Правильнее сказать, всматривалась в лицо женщины, не выносящей льстецов и лизоблюдов, вившихся вокруг нее. Неста всегда сторонилась леса, однако не испугалась диких зверей… Мне вдруг открылась ее истинная суть.
Смерть нашей матери и последующее разорение отца причинили ей боль, но она облекла ее в ледяную ярость и язвительную горечь, ее гнев был спасительной веревкой, а внешняя жестокость позволяла не потерять рассудок. Напрасно я считала ее бессердечной. В душе Неста проявляла и заботу, и любовь. Возможно, она умела любить крепче и преданнее, чем я думала.
— Тимас все равно тебя не заслуживал, — тихо сказала я.
