Наше дыхание смешалось. Улыбаясь, он дочитал стихотворение.
Затем, не дожидаясь ответа, он взял у меня листки, отошел на пару шагов и принялся декламировать следующее стихотворение — далеко не столь учтивое, как первое. К концу третьего у меня густо пылало лицо. Четвертое он читать не стал, а протянул листки мне.
— Обрати внимание на слова во второй и четвертой строчках, — сказал он.
«Необычна». «У крыльца». Я посмотрела на второе стихотворение. «Истребление». «Сожжение».
— Так это же… — растерянно протянула я.
— Совершенно верно: слова из твоего знаменитого списка. Он был слишком сочным, чтобы пройти мимо. Правда, для любовных стихотворений совершенно не годился.
Уловив молчаливый вопрос, Тамлин продолжил:
— Когда я служил в отцовском пограничном отряде, мы устраивали состязания на самое непристойное пятистишие. Проигрывать я не любил, а потому решил научиться стихосложению.
Я не знала и не хотела знать, как ему удалось запомнить длинный список моих слов. Чувствуя, что я не выхвачу стрелу и не выстрелю в упор, Тамлин вновь забрал у меня листки и прочитал четвертое стихотворение.
Оно оказалось самым грубым и непристойным из всех.
Когда он закончил, я выла от смеха. И мой хохот, будто жгучее солнце, плавил многолетний лед, скопившийся у меня в душе.
* * *Мы возвращались домой. Я продолжала улыбаться. Настроение мое настолько поднялось, что я не побоялась спросить Тамлина:
— Вчера в саду ты сказал… что этот сад был подарком… обретенной паре. Разве у вас не женятся и не выходят замуж?
— Почему же? И женятся, и замуж выходят.
Но те, кому особо посчастливилось, обретают не просто мужа или жену, а свою пару. Ровню себе во всем. Фэйская знать часто женится и выходит замуж, не встретив пары. Но если ты обрел пару, между вами возникают настолько прочные узы, что брак в сравнении с ними кажется чем-то поверхностным.
У меня не хватило смелости спросить, случалось ли фэйри обрести свою пару среди людей? Зато я решилась на другой, не менее дерзкий вопрос:
— А где твои родители сейчас? Что с ними произошло?
У Тамлина дернулась челюсть.
В глазах мелькнула боль. Напрасно я спросила!
— Мой отец…
Возле костяшек блестели когти, однако Тамлин их не выпустил. Какая же я дура! Вообразила, что мне позволено спрашивать о чем угодно. Взяла и испортила чудное утро.
— Мой отец был не лучше отца Ласэна. Даже хуже. Двое моих старших братьев пошли в него. Они держали рабов. Все. Мои братья… Когда заключалось Соглашение, я был еще слишком молод.
