Она задержалась чуть дольше, чем смотрят обычно. Могло показаться, что она изучает что-то или старается запомнить. Пушкин не был до конца уверен, но ему показалось, что губы ее чуть дрогнули. Как окончание каких-то слов, которые Агата произносила про себя. Сказать наверняка было трудно. Мутный свет керосиновой лампы, подвешенной под жестяным абажуром-колоколом, мог обмануть.
Она кивнула доктору, словно коллеге, и вышла вон. Пушкин последовал за ней. В приемной части участка Агата не села и не попросила воды.
Выдержка, редкая для женщины. Впрочем, вчера Пушкин наблюдал нечто подобное.
– Увидели все, что хотели?
Агата была в задумчивости.
– У вас нет его фотографии? – спросила она, глядя перед собой.
– Тут не Петербург, чтобы всякий труп снимал полицейский фотограф. Вам зачем?
– Может пригодиться.
– У вдовы наверняка найдется.
– Тогда не нужно, – сказала она, отпихивая носком ботинка кем-то потерянную подметку.
– У вас отменная выдержка, госпожа Керн, – сказал Пушкин. – Узнали?
Она ответила взглядом прямым и твердым.
– Кого?
– Господина Немировского. Других трупов вам не показывали. Если желаете, у Богдасевича по полкам хранится запас. Подмороженные, но ему не жалко.
– Пушкин, перестаньте, – сказала она чуть брезгливо. – С этим не шутят.
– Забыли ответить на мой вопрос.
Агата не стала медлить с ответом.
– Я сказала: не знаю его.
– Нигде и никогда не видели?
– Не старайтесь меня поймать, Пушкин. У вас ничего не выйдет.
Из вежливости он не стал напоминать, что уже вышло.
Барышень не следует тыкать в их поражения. От этого они звереют и печалятся.
– Как намерены искать убийцу? – только спросил он.
– Моя маленькая тайна. Завтра к утру преподнесу вам его голову.
– Тогда можно предаться лени, – сказал Пушкин, сильно зевнув. – Жду в Гнездниковском, адрес известен.
Она не скрывала возмущения:
– И не подумаю! Не хватало ходить в гости к сыскной полиции! Еще чего! Такого условия в нашей сделке не было.
– Где желаете?
– В ресторане. На людях незаметнее всего.
Скажем, «Славянский базар», в десять утра на позднем завтраке.
Агата развернулась и пошла к выходу. Она умела обращаться с мужчинами. И вертеть ими, как вздумается. С таким характером и волей – ничего удивительного. Не говоря уже о прочем, о чем лучше умолчать… Так что могла вертеть всеми мужчинами. Кроме одного. В этом Пушкин не сомневался.
– Этот кто ж такая расписная? – спросил Богдасевич, подходя и заворачивая отвернутые манжеты сорочки.
