– Гипотеза: Королева брильянтов – не выдумка, а реальная женщина. Умная, ловкая, хитрая, красивая. В точности вы, Агата. Гипотеза верна?
Одним движением мешавшая вуаль была закинута на шапочку.
– И что с того? Арестуете меня? – спросила она с вызовом.
– Как могу арестовать агента корпуса жандармов?
– Раз не можете, то и спрашивать… незачем.
– Благодарю за честность, – сказал он. – Мой черед. Брильянты сестер никуда не пропадали. Ольга Петровна решила подстраховаться с передачей наследства, припрятала и свалила исчезновение на мертвого мужа.
В чем и призналась.
– Но вы, Пушкин, тоже хороши!
– Что же я сделал плохого?
– Как что? А подвергнуть Марину Петровну, женщину в положении, нервному испытанию?
– Она вам в ликер дигиталис подлила, а вы ее жалеете?
– Женщина создана, чтобы любить и жалеть! – заявила Агата, не отводя от него взгляда."
"– Ей ничего не угрожало, – ответил Пушкин. – Во всяком случае, так утверждал доктор Богдасевич. Я доверяю человеку, привыкшему вскрывать трупы.
Агата на полшага приблизилась к нему.
– Пушкин, почему вы до сих пор не женились?
На всякий случай, опасаясь за себя, он отодвинулся.
– Поработаешь в сыске – жениться не захочется. Лучше быть живым, чем женатым. Да и лень мне.
Агате так сильно захотелось дать ему пощечину, что она спрятала руки за спину.
– Больше нечего мне сказать? – с последней надеждой спросила она.
– Постарайтесь не возвращаться в Москву.
– И это все?
– Добавить нечего.
По перрону прошел дежурный чиновник, призывая пассажиров занять свои места.
Поезд отправляется через минуту. Агата отказалась от подставленной ладони и сама забралась по ступенькам вагона. Стоя на краю тамбура, обернулась.
– Пушкин, вы умны, да, очень умны. Но вы… вы полный дурак!
– Счастливого пути, госпожа Керн, – ответил он, помахал и пошел прочь.
Проводник попросил разрешения закрыть дверь, поезд сейчас тронется. Она уцепилась за поручни и смотрела вслед удалявшемуся силуэту.
– Ну, Пушкин, ну, сукин сын…
Паровоз дал протяжный гудок.
Лязгнули примерзшие колеса. Состав медленно двинулся. В ночь, в столицу.
25 декабря 1893 года, суббота
1Утро Рождества сверкало солнцем и снегом. Москва окунулась в беззаботное веселье. Во всем большом городе только один человек не радовался и не веселился. Сидел этот человек на третьем этаже дома обер-полицмейстера в приемном отделении сыска. На душе у него было тоскливо. Как в темном углу, где паук сплел паутину.
