В одно мгновение безнадежная ситуация обернулась триумфом. Да еще каким! Петербургский жандарм явился устанавливать тут порядки, а на самом деле… Эфенбах мигом сообразил, что ротмистр получит не щелчок по носу, а сочную оплеуху. И поделом. Не будет портить людям праздник. Аккуратно сложив бесценный документ, вернул Пушкину.
– Только подумать, какая наглость, – ласково сказал он. – Никакой совести не имеется. Но как хорошо, что мы вовремя разобрались и помогли мадам Шталь в ее трудах. Как это разумно с нашей стороны, раздражайший мой Пушкин.
Михаил Аркадьевич светился светом, который источает всякий чиновник, ловко и красиво победивший другого чиновника.
– Так точно, – строго ответил Пушкин, как бы показывая, что не забыл, какую несправедливость пережил.
Эфенбах намек понял. Ему захотелось немедленно помириться, обнять милого Пушкина и даже налить в знак примирения рюмочку. Но вести себя так – принизиться перед подчиненным. Чего допускать нельзя.
– Ну, так это… – начал он. – Надобно немедленно отпустить милейшую баронессу… Он ее в закутке запер.
Какая беспримерная наглость!
Значит, Агата вновь оказалась в зарешеченном углу сыска.
– Разрешите освободить?
– Непременно! Срочно! Торопись! – говорил Михаил Аркадьевич, поправляя сбившийся галстук. – Подожди, Алексей.
Эфенбах вышел из-за стола и поманил пальцем.
– С чего ротмистр на нее взъелся? – шепотом пробормотал он.
– Личные интересы, – так же секретно ответил Пушкин. – Уверен, что госпожа Керн…
– Кто-кто?
– Ее настоящее имя Агата Керн.
Наверняка она выполняла в столице особую миссию и наступила на хвост этому господину.
– Я так и знал! – торжественно заявил Михаил Аркадьевич. – Ох уж эти петербургские, вечно суют нос не в свое дело.
На радостях он подзабыл, что еще не так давно сам был «петербургским».
Надо заметить, что Михаил Аркадьевич дураком никогда не был. Он сразу понял, что Пушкин провернул восхитительный трюк. По наглости и простоте. Говорить об этом вслух не было нужды. Пушкин тоже не испытывал иллюзий, что начальник сыска поверит в реальность «секретного агента» жандармов.
Заговор молчания обоим был удобен. Главное – столичным нос утерли.
– Разрешите идти? – все еще официально спросил Пушкин.
– Иди, беги, торопись, раздражайший мой! Спасай нашу бесценную баронессу из хищных лап! – и Михаил Аркадьевич по-отечески похлопал Пушкина по плечу. На которое полчаса назад хотел свалить все неприятности.
9Пока жива надежда, человек горит огоньком.
