Выкладывай, чиновник сыска…
Примерно через полчаса Фон-Эссен вышел на мороз, чтобы проводить друга, а заодно выкурить папиросу.
– Скажи честно: она этого стоит? – спросил он, выпуская первое облачко дыма.
– Много большего, – не раздумывая, ответил Пушкин.
– Верю. Иначе бы не приехал навестить старого друга. Потом покажешь фотографию?
– За мной должок. Если что…
Фон-Эссен похлопал Пушкина по плечу.
– Сочтемся. Считай подарком на Рождество.
Они обменялись крепким рукопожатием, и Пушкин побежал искать извозчика.
– Счастливчик, – сказал Фон-Эссен, глядя, как удаляется старый друг.
Он выкурил папиросу и отправился на дежурство – охранять устои империи и самодержавия от всяких там непрошеных посягательств и красноцветных революций.
8Лелюхин подумал, что приятель лишился рассудка. Раз по доброй воле сунулся в пасть к разъяренному льву. Ничем другим появление Пушкина после их тайной встречи старый чиновник объяснить не мог. Василий Яковлевич вообще не понимал, что творит Пушкин. Тот вошел как ни в чем не бывало, громко поздоровался, повесил пальто на вешалку, пригладил волосы, одернул сюртук и прямиком направился к кабинету Эфенбаха.
Мало того, решительно постучал, распахнул дверь, отчетливо проговорил: «Позвольте войти» – и без лишних слов вошел. Тишина за дверью длилась ровно столько, чтобы начальник сыска пришел в себя от беспримерной наглости. И тут началось.
Точные слова Лелюхин разобрать не мог, дверь была толстая, но Михаил Аркадьевич не то что метал молнии, а устроил форменный ураган.
Казалось, здание полицейского дома немного потряхивало. Василий Яковлевич так расстроился от глупости, которую усочинил его мудрый друг, что не мог писать очередную справку, которую от сыска требовали по любому поводу. Он тяжко склонил голову и только жмурился при новой волне начальственного гнева, долетавшей в приемную часть.
Если бы Василий Яковлевич оказался внутри кабинета, то, пожалуй, испугался бы еще больше. Такого Эфенбаха сыск не видывал! Михаил Аркадьевич был известен своей вспыльчивостью, как и отходчивостью, не меньше, чем блужданием в народных поговорках.
Все знали, что начальник сыска покричит и успокоится, не доходя до высот начальственного гнева. Сегодня Эфенбах открылся с новой стороны, Пушкину повезло.
Михаил Аркадьевич метался по кабинету голодной фурией, всегда аккуратный галстук съехал набок, сорочка расстегнулась, про сюртук и говорить нечего. Он извергал поток слов, раскаленных, как вулканическая лава.
