Присяжные будут наши, московские, вас многие знают. Кому-то, быть может, кредит давали под грабительский процент. Тоже вспомнится.
Виктор Филиппович сделал движение, будто ноги сами собой решили бежать, но тело не позволило. И он остался на месте. Только крепче вжался в стену.
– Нет… Нет… Невозможно…
– Вы как думали, когда признание делали? Хотели отсидеться в камере до срока, когда проклятие вашего рода закончится, а потом заявить, что ошиблись, спьяну сболтнули лишнего, и выйти на свободу? Разве не так?
Немировский пробурчал что-то жалостно-невнятное.
– С полицией шутки плохи, – продолжил Пушкин, поглядывая внутрь номера. – Дело заведено – до суда надо довести. Наша служба какая: собрать доказательства, а там пусть судебный следователь разбирается.
– Так ведь… Дела-то нет еще…
– Пока нет, – безжалостно уточнил Пушкин. – Осмотрим место преступления – будет.
Братоубийца зажмурился так, что из глаз могли брызнуть слезы.
– Простите меня… Простите… Страх попутал, такой страх, что жить не могу.
– Мстительного призрака испугались?
– За что мне мука эта?"
"Странно было видеть посреди освещенного коридора лучшей московской гостиницы молодого мужчину, пусть и со следами запоя на лице, хорошо одетого, не глупого, владеющего кредитной конторой, который мелко рыдал и трясся от страха перед привидением.
Странно, но это происходило на самом деле.
– Виктор Филиппович, соберитесь с силами, – строго сказал Пушкин. – Возьмите себя в руки. Если не хотите, чтобы я дал ход делу, а вы дорого заплатили за вашу глупость, извольте помогать.
Жалобно всхлипнув, Немировский вытер рукавом пальто покрасневшие глаза.
– Простите. Силы кончились.
Пушкин жестом указал войти в номер.
С трудом оторвав себя от стены, Немировский двинулся в проем двери, как жертва, которую отправили на съедение дракону. Он с трудом перешагнул порог, сделал шаг внутрь и отпрянул, прижавшись к портьере, оформлявшей вход. Пушкин вошел следом и захлопнул дверь. От резкого звука Немировский вздрогнул и схватился за сердце.
Страх держал его на коротком поводке. Он рассматривал номер – все, что попадалось на глаза, только больше пугало.
– Ч-ч… что это? – запинаясь, проговорил он, указывая на меловой пентакль на полу. Огарок черной свечи еще стоял на полу. Прочие были снесены суматохой, когда приводили в чувство Кирьякова.
– Именно это хотел у вас спросить, – ответил Пушкин.
– Я… Откуда я… Не знаю… Не понимаю, – язык плохо слушался Немировского. В таком состоянии толку от него было мало.
