Комната тотчас закружилась перед глазами, окошко сместилось влево, потом вправо, потом вообще оказалось сзади, но она сжала зубы и не позволила себе снова упасть на топчан. Затем сделала несколько шагов к двери, держась за стены.
Дверь была старая, щелястая, из нее немилосердно дуло.
Она была готова к тому, что дверь заперта, но нет, ее легко удалось открыть.
За порогом занимался рассвет, оттого в комнате было темновато. Небо вдали чуть розовело, пахло свежестью. Она поежилась от утреннего холода и огляделась.
Хижина стояла на краю поляны.
Трава на поляне была пожухлая, кое-где седая от росы или от заморозков. За поляной был лес, красивый, как на картинке: высокие ели перемежались березами с почти облетевшими листьями. Ближе к хижине стояла рябина, кисти ярко-красных ягод свисали с голых уже веток. На рябине сидели две синицы и распевали песенку, несмотря на то что петь им не полагалось.
Осень, сообразила она, листья облетели, значит, уже октябрь.
Снова в голове что-то щелкнуло, перед глазами встал лист отрывного календаря с большой цифрой 2.
Второе октября, День учителя.
Она в школе, дети поздравляют, несут подарки. Родители подарили огромный букет, у нее новое платье, которое ей очень идет. Платье чудесного синего цвета, подходит к глазам…
На этом воспоминания оборвались, и внезапно она ощутила сильную боль в шее. Она задыхается, потому что чьи-то жесткие руки стискивают шею, и в глазах уже темнеет, и она перестает сопротивляться, покоряясь судьбе.
И последнее, что она слышит – это голос, совершенно непохожий на человеческий, который шипит ей в ухо: «Будешь? Будешь еще на него смотреть? Будешь ему улыбаться и кокетничать?»
Она понятия не имеет, кого он имеет в виду и в чем она на этот раз провинилась, но только мотает головой: не буду, не буду.
Потому что сказать ничего уже не может.
Она потрясла головой, чтобы нарочно вызвать боль, которая заглушит ужасные воспоминания.
Помогло.
Возле двери прямо на траве стояли огромные галоши. Хозяина галош не было видно. Она всунула ноги в галоши и обошла хижину.
Сзади был навес, где лежали дрова и копна сухой травы, в которой она нашла засаленный и порванный спальный мешок. Ага, стало быть, хозяин хижины уступил ей свое спальное место, а сам спал здесь, хотя ночи небось холодные уже. Тут же на березе висел рукомойник и стояло ведро с желтоватой водой. Она оглянулась по сторонам и прислушалась. Звуки, что беспокоили ее в хижине, доносились сверху. По крыше расхаживали сороки, штук восемь, не меньше.
