Мать уже попала в психушку, в чем папаша, конечно, меня обвинил, он мне велел: «В институт решил поступать? Никогда! Ты изуродовал брата? Теперь ухаживай за ним всю свою жизнь!» Вот тут я взорвался. Схватил папашу за шкирку, встряхнул, выпалил в лицо правду и ушел из дома. Рассказывать, как я голодал, спал на чердаках, в подвалах на трубах, не стану. Но я выжил, выучился и стал тем, кем стал! С Трофимом не общался, с отцом тоже. Когда позвонили из больницы, сказали: «Ваш отец умирает, хочет видеть вас», я поехал.
Перед лицом смерти обиды, оскорбления забываются.
Николай исподлобья взглянул на меня.
— Дарья говорила, что я потерял наивность. Точно. Давно о ней забыл. Но когда ехал в клинику, думал: отец перед тем, как покинуть бренный мир, решил помириться со мной. Хочет попросить прощения. У меня в душе все чувства к нему перегорели, даже головешки не дымятся. Нет любви, но и ненависти нет. Пустыня. Но, когда отец произнесет: «Я был неправ», обниму его, поцелую и скажу: «Люблю тебя». Это неправда, но пусть он умирает со спокойной душой.
— Сивков рассмеялся. — Вот уж где наивность! Лебедь белый прямо!
Глава 40
Николай ослабил галстук.
— Разговор был иной. Папаша сурово заявил: «Оставляю на тебя Трошу и мать. Имущество полностью завещаю бедному мальчику, которого ты инвалидом сделал. Ухаживай за обездоленным, содержи мать. Попробуй стать хоть ненадолго человеком. Откажешься выполнить мой приказ, я тебя прокляну! Отвечай: будешь помогать бедному Трофиму и обеспечивать матери, которая из-за твоих проделок с ума сошла, достойную жизнь?» Тут я не сдержался:
— О каких проделках идет речь? Я учился на одни пятерки, с плохими компаниями не водился, что не так?
Он молчал, а я продолжал:
— И безумие Веры Ивановны — семейное, ее мать и бабка окончили свои дни в клиниках в состоянии деменции.
Генетика плохая. О чем ты никогда не рассказывал.
Отец прямо почернел.
— Вон оно что! Ты рылся в архивах! Негодяй! Не желаешь брату помогать… Да, у Веры тяжелая наследственность, но твоя еще хуже.
Когда ты родился, я был изумлен, совсем сынок на отца не похож. Вера не признавалась, но я понял: ты от ее первого любовника. Не мой ты! Не мой!
Ругается он, слюной плюется… И так мне его жалко стало, впервые я со стороны на отца посмотрел. Лежит сморщенный старик, которого злоба жрет, он с ней справиться не может, вот-вот умрет, а желчи море. Люди перед смертью у всех прощения просят, боятся: вдруг Бог существует, накажет за зло.
