Это вообще возможно переболеть? Или так и придется всю жизнь задыхаться?
Он как раз успевает поставить пакет на пол, и ручка действительно расползается в лохмотья.
— Так, я взял подгузники те, которые просила.
Я просила пачку. Он принес пять. Ладно, это полезное добро — улетит так быстро, что и не заметишь.
— Салфетки.
Тоже целую гору. А потом понеслось…
Я стояла на проходе и выпученными глазами пялилась на то, как Миша по-деловому выгружает покупки. Бутылки, соски, какие-то кремы, переноска, аспиратор, стерилизатор и еще кучу вещей, которые я не просила.
— Ты весь магазин скупил?
— Я проконсультировался с девушкой-продавцом, по поводу того, что нужно младенцу, и она мне порекомендовала вот это.
Молодец девушка, не растерялась. Смело можно выписывать грамоту «Лучший разводила ошалевшего отца».
— Ты зря столько всего взял. Половина точно не понадобится.
— Пусть будет.
— Если деньги потребуются, ты не стесняйся — говори.
— Миш, спасибо огромное за заботу, — цежу сквозь зубы, — но мне больше ничего мне не надо.
Средства к существованию есть. И декретные, и с гранта капает, так что не нуждаюсь."
"— Лишним не будет, — произносит неожиданно строго, — Не нужны сейчас, значит отложишь на какую-нибудь значимую покупку.
А можно накопить на новое сердце? А то старое уже совсем не справляется, сбоит через раз. То замирает, то трепыхается в груди пьяной птицей.
— И давай сразу обсудим, когда я могу прийти в следующий раз.
Похоже кто-то вжился в роль яжебатя.
— Нет смысла частить, Миш. Темка все равно пока слишком мал, чтобы тебя запомнить и ждать.
Сытый, чистый в тепле и счастлив. А кто тут вокруг кроме мамки прыгает — все равно.
— Не важно, Злат. Ты обещала, что не будешь препятствовать нашему общению, и что, когда он родится, я могу вообще его с рук не спускать.
— Допустим, — ворчу.
То есть он будет и дальше вторгаться на мою территорию? Я не могу этого принять и выгнать не могу, потому что не ко мне он пришел, а к сыну. А я обещала, что сможет это делать когда захочет.
Дура.
— Вот и не мешай, пожалуйста. Он — единственная радость, что у меня осталась.
— А как же Любаша?
Боже… Я что сказала это вслух?
Не хотела же! Клалась ведь самой себе, что никогда, ни при каких условиях больше не заговорю об этом. Не ради Краевского спокойствия, а ради себя!
Он сокращается будто я не вопрос швырнула, а пнула со всей мочи в живот.
— Злат, — беспомощно выдыхает, — не надо, пожалуйста.
— Почему? — Раз уж начала, то нет смысла останавливаться.
