После обеда зарядил дождь, мелкий и нудный, так что многие половцы сидели или лежали у чадящих костров, накрывшись попонами. Было их не меньше тысячи. Я хорошо видел только тех, кто был на ближней ко мне половине от юрт, сотен пять человек, а сколько всего, сосчитать не смог, потому что начинало уже темнеть. Просто умножил уведенное на два. Мне подумалось, что погода типично английская. Она была плоха для моих валлийских лучников. Значит, плоха и для половцев. Уверен, они поснимали тетивы с луков и спрятали за пазуху, чтобы не отсырели.
Натянуть ее — не меньше минуты потребуется. То есть, выпустят на десяток-полтора стрел меньше. Мелочь, конечно, но кому-то из моих дружинников сохранит жизнь.
Я повернулся к Увару, Мончуку и Еремею, которые наблюдали за врагами в кустах рядом со мной, и сказал тихо:
— Их даже больше. Возьмем хорошую добычу.
Еремей посмотрел на меня так, будто я произнес что-то абсолютно нелогичное. Я жестом показал, что пора уходить. Отойдя от опушки вглубь леса на полсотни метров, достал из кармана серебряную гривну, похожую на неумело вырезанную из бруска лодочку, отдал Еремею со словами:
— Вторая, как обещал.
До утра пробудешь в лагере, а когда мы отправимся сражаться, поедешь домой.
— Я с вами хочу, — произнес он, хотя несколько минут назад, увидев, сколько собралось половцев, явно не собирался идти в бой.
— Если только во второй линии, — сделал я одолжение.
— Можно и во второй, — согласился Еремей. — У меня там кровник, уже три года охочусь за ним. Раньше он из своего стойбища не выезжал.
Русичи из приграничных со Степью районов переняли у кочевников обычай кровной мести. Предпочитали это блюдо горячим, но не отказывались и от холодного.
— За что будешь мстить? — поинтересовался я.
— Семью он мою вырезал: родителей, двух сестер младших и жену с сыном и дочкой, — спокойно ответил он.
— Тогда можешь и в первой линии скакать, но самым крайним, — разрешил я. — Если твою лошадь убьют, чтобы другим не помешал.
— Во второй линии я точно доскачу до половцев, — рассудительно произнес Еремей.
— Все равно он в дальнем конце стана.
Давно я так сильно не ошибался в людях. Боялся, что он продаст нас половцам, а Еремей, как догадываюсь, так настойчиво требовал серебро потому, что не верил, что мы осмелимся напасть на них, собирался нанять помощников или подкупить кого-то, чтобы самому рассчитаться с кровником."
"Выехали биться перед самым рассветом. Надо было проскакать по лесной дороге километра три.
