Служка бросился к городьбе.
Боярин выехал с подворья, проскакал по селу, перекрестился на церковь. За околицей он не пошел по дороге на Тверь, а свернул в лес, на тропу, которая шла в уездный городок Вербеж. Три версты боярин одолел быстро, въехал в селение и сразу направился к подворью Бориса Владимировича Коновалова. Князь Микулинский поставил его здесь, в Вербеже, своим наместником.
Тот находился в саду. Слуга позвал его.
Завидев Воронова, Коновалов радушно, но с заметной долей притворства расставил руки и заявил:
— Какие гости! Всеволод Михайлович!.
. Не ждал, признаюсь, но очень рад. В дом пойдем или тут, в саду, поговорим? Ты же за этим приехал?
— В саду, кроме нас, есть кто?
— Да некому тут быть. Садовник недавно помер. Жена моя с сыном в Твери, слуга, ты сам видел, у ворот остался. Более у меня народа нет. Я же не князь Дмитрий Иванович, чтобы иметь свиту.
— Ладно, тогда поговорим здесь. Ты давно из города приехал?
— Сегодня не выезжал. Был там вчера вечером. А что?
— То, что надо, узнал?
— Вот ты о чем? — Тон наместника сразу же изменился, что, естественно, не уклонилось от слуха боярина.
— Знаешь, Всеволод Михайлович, бросил бы ты эту затею. У власти ныне грозный царь, хоть и молодой еще. Прознает он про заговор насчет клада, всех в пыточную избу, а из нее на плаху отправит, смертью накажет за такую измену.
Воронов подошел вплотную к наместнику и спросил:
— Ты струсил, Борис Владимирович, да?
— Как-то нет у меня особого желания подыхать.
— Значит ли это, что ты решил уйти в сторону?
— Да, Всеволод Михайлович.
Ты уж не гневись, но не по мне эти игрища.
— Ты вчера с князем Дмитрием Ивановичем виделся?
— Виделся. Он отряд из Москвы ждет. К сокровищам охрана приставлена, все разложено по коробам, икона отдельно хранится.
— Надеюсь, ты ничего не сказал ему о нашем замысле?
— Окстись, Всеволод Михайлович! Ты что же, за последнего подлеца меня принимаешь? В деле участвовать не буду, но и слова о нем никому не скажу. Клянусь в том! — Он вытащил из рубахи нательный крест, поцеловал его.
— Смотри, Борис Владимирович. И помни, коли язык развяжешь, то и себе весьма худо сделаешь.
— Я все хорошо понимаю.
— Нет, ты послушай меня. Слово лишнее скажешь, сорвешь дело, а в пыточную избу все одно отправишься. А потом и на плаху вместе со всеми. Потому как я непременно сообщником тебя выставлю. Да ты таков и есть.
Наместник покачал головой.
— Зачем грозишь, боярин? Сказал же, никому ни слова. Мало тебе того?
— Теперь в самый раз.
