Ты в каком месяце родился?
— В ноябре тысяча девятьсот четвертого.
— О, я тоже! Представляешь, а вдруг мы родились в один и тот же день? Тогда мы космические близнецы!
— Это как?
— Мы связаны сквозь время и пространство неведомой силой! Она выходит за рамки нашего понимания, ее ничто и никогда не сможет разорвать. Я считаю до трех, и на счет «три» мы вместе объявляем наш день рождения. Один, два, три…
И мы хором выкрикнули:
— Двадцать второе ноября.
Виола подпрыгнула от радости, обхватила меня руками и пустилась в пляс.
— Мы космические близнецы!
— Все-таки это невероятно! Тот же год, тот же месяц, тот же день!
— Я знала это! До скорой встречи, Мимо.
— Ты же не заставишь меня ждать два месяца?
— Космического близнеца не мучают ожиданием, — серьезно сказала Виола.
Она пошла направо, я налево. Ее счастье делало мой шаг легким, проясняло ночь, и я меньше корил себя за то, что солгал. Я родился седьмого ноября. Но я вдруг вспомнил дату на поздравительной открытке, которую несколько раз прочел, прежде чем заснуть у нее в комнате.
Маленькая ложь, от которой всем хорошо, — вовсе и не ложь, считал я. Возможно, стоило признаться в этом дону Ансельмо. Отличный повод для исповеди.
Уходя, я не забыл обернуться — трижды. Один за прошлый раз, один за этот и последний раз, потому что очень хотелось.
Работы в церкви закончились, и для нашей артели снова наступили тяжелые дни. Заказов было мало, и Альберто в их поисках снова колесил по окрестным долам и весям. Он даже закинул удочку Орсини, и те через управляющего передали ответ: к его услугам прибегнут в случае необходимости.
Не загруженные работой, мы с Абзацем занимали себя как могли. Запас камня у дяди иссяк, остался только кусок великолепного цельного мрамора, который он берег для крупного заказа. Я забавлялся тем, что вырубал в породе всякие барельефы — там, где камень выходил наружу и куда дотягивалась рука. Возможно, некоторые из этих пробных работ еще видны, и какой-нибудь путник может обнаружить их на повороте тропинки.
Абзац тем временем чинил старую мебель, которую приносили жители деревни. В нем обнаружилось призвание: он был так же талантлив в столярном деле, как плох в скульпторе. Весной 1918 года я видел Виолу трижды, и все там же, на кладбище. Несмотря на все ее усилия, я не соглашался участвовать в некроманиакальных экспериментах и не ложился на могилы. Да и ей мертвецы ничего не рассказывали. Заговори они по-настоящему, я бы смылся в ту же секунду.
