Опустив голову, с лицом, скрытым черной пеленой. На пороге склепа она подняла завесу — из провалов глазниц в меня уставились глаза призрака. Ростом она была не выше меня. Очень бледная, но с пухлыми розовыми губами, налитыми жизнью и кровью тех, за кем она и охотилась по ночам, покидая холодные объятия гробницы.
Люди похрабрее меня просто упали бы в обморок. Так же поступил и я.
Очнулся я один, дверь склепа была закрыта.
Ветер трепал и гнул кипарисы. Они шептались в ночи на злом тайном языке деревьев, но я не вслушивался.
Я завопил, ощутив на лбу прикосновение влажной руки, но это был лишь мокрый лист каштана. Наконец я смог встать и бросился бежать. Эммануэле и Абзац исчезли.
Я добежал до постели и, как был, не раздеваясь, дрожа залез под кучу одеял. Мой сосед по чердаку не замедлил восстать, заспанный, с соломой в волосах.
— Ты где был? Мы ждали-ждали.
— Вы ее видели?
— Это кого же?
— Да ее! Покойницу!
— Ты видел покойницу?
— Она вылезла из могилы, вся в черном. Клянусь!
Абзац посмотрел на меня, нахмурив брови, и только потом рассмеялся:
— Ну, парень, придется тебе целовать дочку Джордано.
Ветер дул всю ночь. Я сумел заснуть лишь на заре, когда рассвет утихомирил мои страхи. А через два-три часа проснулся от пинка.
— Дрыхнешь, поганец? За что я тебе плачу? Шевелись, у нас работа.
Дядя Альберто скатился по лестнице. Я спустился следом и окунул лицо в каменную чашу, куда лилась вода из чудесного источника. В лигурийской глубинке ветер, как вода и огонь, несли и жизнь, и разрушения.
Этой ночью ветер снес статую на крыше виллы Орсини и та упала на скат крыши. Повреждений не было, кроме протечки на чердаке, так как ночью, между двумя шквалами, лил дождь. Плотник придет позже. Поскольку Орсини — это Орсини, самым срочным делом было восстановить симметрию фасада, вернув статую на место. Служащий с виллы пришел уведомить об этом моего дядю, едва рассвело.
Дядя… Я так и не решился звать старого хрыча по-другому."
"На полях, где росли цитрусовые, уже суетились рабочие.
В тысячах километров оттуда, в стране, которую я и не думал когда-нибудь посетить, по ту сторону Атлантики, люди богатели на черном масле, бьющем из земли, на вязкой нафте, которая сначала порождала войны, а потом их выигрывала. В Пьетра-д’Альба богатство приносили краски, меняющиеся под солнцем, сочные, горьковатые, и нежно-сладкие — холодным утром. Я скучаю по миру апельсинов. Из-за апельсинов никто и никогда не устраивал войн.
