Но в регионе была масса именитых семейств, которые находили это место совершенно прелестным — не то что банальное грязное побережье — и выбирали его для вечных каникул. Великолепные склепы здесь соседствовали с более скромными памятниками, прославляя могущество своих постояльцев, которые, однако же, не сумели сохранить самое дорогое. Такое противоречие никого не смущало. Мертвые могут и покривить душой.
Проход через лес стал суровым испытанием для моих нервов. Весь день шел дождь, от земли поднимался пар.
Дорога напоминала траншею в зарослях, которые напирали и грозили опрокинуть сдерживавшие их стенки. Абзац постоянно спрашивал, не страшно ли мне, — этим фанфаронством он пытался скрыть, что у него самого тряслись поджилки. У меня тоже. Я много раз ходил с отцом на кладбища, я даже провожал на кладбище его самого — пустой гроб, в который мы положили несколько его любимых вещей. Но теперь отца не было рядом и никто не держал меня за руку.
Когда мы подошли к воротам, от куста отделилась человеческая фигура.
Я чуть не умер от страха.
— Не бойся, это Эммануэле.
Их сходство я заметил сразу, даже раньше, чем мундир, который был на Эммануэле. Швед-агроном сбежал очень вовремя, ведь он оставил после себя не одного, а двух сыновей. Эммануэле появился на свет вторым после брата-близнеца, когда его мать уже приходила в себя, прокляв Бога, мужиков и Швецию. Весь синий, задушенный пуповиной, он был обязан жизнью дыханию акушерки, натужному дыханию старухи, сумевшей все же запустить его крошечный моторчик.
Мать окрестила детей Витторио и Эммануэле в честь короля Италии и даже написала в Рим, чтобы сообщить ему об этом. В ответ она получила послание от безвестного секретаря с благодарностью монарха, которое было вставлено в рамку и почти сорок лет провисело в ее маленькой галантерейной лавке.
Негладкие роды оставили у Эммануэле серьезные отметины. Его движения были дергаными, иногда неконтролируемыми. Он с трудом говорил — его понимали только брат и мать.
Ко всеобщему удивлению, он сам выучился читать, хотя шнурки завязывал с большим трудом. Две его страсти составляли приключенческие романы и мундиры. Я никогда не видел Эммануэле иначе как в какой-нибудь форме."
"Вовсе не примыкая ни к какой партии, он с легкостью смешивал гражданские, военные (включая враждующие между собой) и религиозные (включая враждующие между собой) элементы, не говоря уже о временных рамках.
