Как ни странно, больше всего меня уязвила фамилия, которую она добавила к своему имени — это было так холодно, так официально, так далеко от наших ночей на соседних могилах и нашей мечты летать.
Нери налетел на меня, как только я влез на табурет.
— Ты где был? Тебе платят не за то, чтобы ты груши околачивал.
— Мне было плохо.
— Да уж, видно, как тебе плохо, — язвительно процедил он.
Надо было мне отмолчаться, как всегда, но меня уже несло за флажки.
— Да брось, Нери, я же знаю, что в душе ты меня обожаешь.
— Вот уж нет.
— Уверен?
Я встал, подошел к апостолу, которого он заканчивал. Это была копия, предназначенная для замены поврежденного оригинала, который ушел в музей.
— Это ведь статуя для фасадной ниши Дуомо?
— А тебе какое дело?
— А ты не слыхал про перспективу?
— Что ты несешь?
— Эта статуя будет возвышаться на высоте двадцати метров. При таком расстоянии необходимо искусственно увеличивать размеры статуи, попросту растягивать ее, если хочешь, чтобы она выглядела пропорциональной при взгляде с земли.
Эта фигура, — сказал я, похлопав по работе Нери, — имеет правильные пропорции, если смотреть на нее спереди. Но на двадцатиметровой высоте она будет казаться коренастой, карликовой. Как я. А поскольку это не первая твоя статуя для собора, то можно сказать, что ты наплодил карликов по всему Дуомо. Так что хочешь не хочешь, а ты в меня просто влюблен.
Кто-то прыснул от смеха. Нери обвел народ мрачным взглядом, воцарилась тишина.
Он сделал шаг вперед и встал вплотную ко мне:
— Сиди на месте и работай. Или иди писать письма своей девчонке.
Я всегда писал свои письма украдкой и прятал до отправки. Некоторые из них действительно оказывались чуть мятыми, но я приписывал эту деталь своей невнимательности. Его замечание могло означать только одно.
— Вы читали мои письма?
— Ну и что ты сделаешь?
Я не мог поднять на него руку. Я сразу оказался бы на улице. Я вообще ничего не мог сделать! Он это знал, я это знал, и он глядел на меня с самодовольной улыбкой.
Я боднул его прямо в морду.
Филиппо Метти и глазом не моргнул, когда я вошел в его кабинет с чемоданчиком в руке. Он был благодарен, что я не усложнил ему задачу. Он не спросил у меня объяснений, я их ему не представил, все было проговорено давным-давно.
— Чем займешься? — только и спросил он.
Я обдумывал это, собирая вещи, и не видел другого выхода, кроме как вернуться в Пьетра-д’Альба.
