И уже не лежу на кровати. Я определенно уснула, но меня устраивает такое положение вещей. Особенно когда чьи-то – определенно не мои – пальцы ныряют за резинку белья и застывают, едва прикоснувшись к сверхчувствительной коже. Мне нужна. Ровно. Одна. Секунда. Об этом ведь никто не узнает, так?"
"«Конечно, Санта-Анна, мы никому об этом не скажем…» – Голицын касается губами моего уха на каждом слове, в животе закручивается узел.
Я чувствую себя оголенным проводом. Еще чуть-чуть, и он кого-то убьет…
«Это только между нами.
Наш маленький секрет», – льется по венам горячий шепот.
И губы сами собой растягиваются в улыбке, пальцы жадно впиваются в крепкую руку, которая заставляет меня опустить свою ладонь ниже и коснуться себя. Я и правда касаюсь себя. Где-то на границе сна и реальности. Странно, но это оказывается так легко… приятно… и то, чего я не умела и не пробовала, вдруг получается легче, чем можно было представить.
Мысли путаются, становятся совершенно неприличными.
Потому что, пока Голицын целует меня, в каморку с хламом, ту самую, будто бы не спеша входит Аполлонов. Да-да, он. Потому что он снова застал нас врасплох, но отпрыгнуть от Ника я уже не могу. Не могу и не хочу. И тот внимательный взгляд, которым Аполлонов провожал мои руки, что вернули на место сползшую блузку, теперь следит за моими приоткрытыми и жадно хватающими воздух губами.
– Твою. Мать. – Это мой голос? Точно мой.
«Грязная-грязная Санта-Анна», – шепчет на ухо Голицын.
«А вы талантливы», – улыбается мне Аполлонов. Слишком порочно, чтобы я вновь засмущалась. О нет, мне смущаться-то нечего, потому что в этих фантазиях я достаточно крута, чтобы на меня смотрели так, как это делает он.
Чтобы хотели так, как сейчас хочет он.
Андрей тянет меня и прижимает к себе, как делал в травматологии, и из глаз летят чертовы искры. Нет, я определенно больше не сплю. Слишком ярко чувствую. И мне отчаянно мало собственных пальцев.
Под веками вспыхивают яркие пятна.
Все плывет, и я чувствую те самые подступающие волны, о которых столько всего слышала. Я могу пересчитать родинки на щеке Голицына, могу рассмотреть вены на напряженных руках Аполлонова, который впивается ладонями мне в ребра и проводит по ним вверх, к груди. Я не ощущаю под собой матраса. И да, я, кажется, достаточно сильно испорчена, чтобы такое представлять. Вот-вот взлечу.
Сжимаю бедра – не помогает. Закидываю ногу на ногу. Крепче.
