Только под присмотром. Маньяк, извращенец.
— Он тебя не тронул, маленькая?
— Он всё запрещал! Но тянул почему-то, то хотел, потом не хотел, но ничего не успел. Мне надо было раньше тебе позвонить, но я боялась его. Я так расстроилась из-за твоего смс, переживала, что ты думаешь, будто я с ним добровольно.
Похоже, она и вправду его слабость. Ох, не тем Оскар дают. Совсем не тем. Это же надо уметь так рыдать. А со мной как плакала? И я ведь поверил. В её наивность. Что влюбилась в меня. Из-за того, что произошло в лесу и поезде.
Дебил…
Охранник помогает Попову встать, придерживая за руки, чтобы он не завалился на спину, а я моментально трезвею.
— Доктор тебя сейчас осмотрит, если ты всё ещё девственница и он не тронул тебя, то я оставлю этого чмошника в живых, только хрен отрежу, и пусть так живет и мучается. А ещё пусть смотрит, как мы с тобой…
Ненависть окатывает шальной волной. И подготовку не пропьёшь, даже если находишься в полном отчаянии. Почувствовав кого-то за спиной, я делаю резкий разворот и наношу удар первым.
Резко мечусь налево, потом направо по коридору.
— Ах ты сука, — это всё, что я успеваю сказать Воронцовой. Лечу по коридору, метнувшись на пожарную лестницу."
"И, пока один из его гиббонов преследует меня, неуклюже пытаясь поймать, мысль только одна: на хрена эта мелкая стерва тащила меня через поле? Лучше бы бросила подыхать там.
Глава 28
— Поехали! — кричу я Антохе, на ходу запрыгивая в его ментовскую тачку.
Я уже часа три бегаю по этому дурацкому посёлку городского типа, улепётывая от бандюганов, пытающихся по приказу босса лишить меня мужского достоинства.
Однако всё, что важно, до сих пор при мне, а сотрудники Попова уже запыхались. Одного даже удалось повредить, хотя, учитывая, что у него пистолет, а у меня похмелье, силы были совершенно неравны. В принципе Антоха мог бы мной гордиться, потому что я, как пацан из «Один дома», только что солдатиков ему под ноги не сыпал и раскалённой сковородой по башке не бил, а так все было: и дубина между глаз и урна на голову.
Дождавшись друга, наконец-то могу выдохнуть и расслабиться. Хотя успокоиться — это сильно сказано, скорее завалиться вниз мордой и дышать как загнанная лошадь.
— А где Ленка?
Вопрос почему-то болезненный и неприятный. Потому что, несмотря на её предательство, я не могу, мать вашу, принять, что ей там сейчас плохо.
— Поехали, потом расскажу, — выдавливаю не своим голосом.
Тужусь, блин, как будто слова не изо рта, а из пустого тюбика пасты вылезают.
