С трудом верится, будто такой хамоватый, привыкший всё брать силой фраер, типа Попова, терпел, мечтая о её сисечках. Этот избалованный жизнью понт вот просто взял и уступил, не засунул ей руку под юбку, потому что Леночка покраснела и сказала «нет»? Меня не проведешь. Она мне дурит голову, чтобы я поплыл и никуда не ушёл. Знает ведь, как на меня действует. Правда, не совсем догоняю, зачем ей это надо, у неё же брат есть. Но это неважно. Как только рукой смогу махать, сразу же двинусь в путь.
Ленка вздыхает, нарочно ловит мой взгляд.
Смотрит. И даже этим пытается подлизываться. А у меня есть моё бревно — длинное и толстое, как мачта корабля. Я на неё не смотрю, хотя очень хочется.
— Саша, — кладет пальцы на руку, чуть ниже раны, шепчет настойчивее, аж заметный холодок по коже бежит. — Дело не только во мне и моей… Твоей сестре.
— А вот отсюда поподробнее!
Разворачиваюсь и как можно спокойнее смотрю ей в глаза. Зря. Сердце тут же застревает где-то в лёгких. Сейчас она нежная, милая и беззащитная. Опять, как тогда, возле машины.
И сразу же виден возраст и хочется пожалеть. Почему-то на меня это действует сильнее, чем кружевное нижнее бельё. Там только похоть, а здесь что-то ещё. Дополнительное, труднообъяснимое безволие. Отворачиваюсь. Ну её на фиг. Проклятая ведьма, творящая волшебство и одновременно выкручивающая мне яйца.
А Ленка вдруг замолкает и постепенно начинает вздрагивать, как будто планирует плакать. Только этого ещё не хватало.
— Я помогала, Саш, я старалась как могла. А ты, Саш, ты, — судорожный вздох, — не только мне, моей сестре, своей сестре, — ещё один конвульсивный, — навредил.
Ты им… — всхлип, переходящий в страдания и почти что истерику. — Не помог. Теперь я не смогу больше, никак, пусть убьют, но я уже не смогу! — Лена опускает голову, всхлипывает громче, создаётся впечатление, будто всё это время страхи и обиды клокотали под крышкой, и вот сейчас её прорвало. — Я там была! Я видела. Это кошмар, они такие говорят: «Проходите, располагайтесь. Вот тапочки». Увидела всё это и чуть с ума не сошла, чуть не вырвало, но смогла убежать.
А Вика, она не хотела бежать. Уже на пороге услышала: «Они у нас бойкие, не привыкать!» Это я виновата, потому что трусихой была, не должна была убегать. Но потом смогла хоть что-то сделать. Я добралась до него. Он у меня, — отрывистый кашель, рыдания, всхлипы. — Он у меня уже вот тут был, — показывает кулак, — а ты!.. Ну вот что ты ко мне привязался?
По-прежнему туплю в бревно и ни хрена не понимаю.
