У миштеков собственный вариант календаря майя или народа, у которого оба позаимствовали и творчески переработали. Цикл тоже состоит из пятидесяти двух лет, но названий у годов всего четыре: Кролик, Тростник, Кремень, Дом, повторяющиеся тринадцать раз. В каждом двести шестьдесят дней, разбитых на девять месяцев. Дни имеют собственное название, которых двадцать: Крокодил, Ветер, Дом, Ящерица, Змея, Смерть, Олень, Кролик, Вода, Собака, Обезьяна, Трава, Тростник, Ягуар, Орёл, Гриф, Землетрясение, Кремень, Дождь, Цветок.
Разбивали их по тринадцать, начиная от Первого Крокодила и до Тринадцатого Тростника, а потом шел Первый Ягуар…Восьмой Крокодил и т.д. В общем, без бутылки не разберешься.
Восьмой Олень Коготь Ягуара — пятидесятидвухлетний (как символично!) мужчина, полноватый, с грубым властным лицом — голый стоял передо мной на коленях со связанными за спиной руками. Взгляд отрешенный, простившегося с жизнью. Наверное, до сих пор не пережил предательство соратников, которых считал своей опорой. Они стояли позади него, возглавляемые главным жрецом по имени Второй Цветок, для этой должности довольно молодым, лет тридцати, и неприлично худым.
Делегация миштеков встретила мою армию в двух днях пути от Нуу, как коротко называю их столицу.
— Кукулькан, прости нас, своих неразумных детей, за то, что не узнали тебя и напали! Мы предлагали Восьмому Оленю направить к тебе послов и заключить мир. Он не послушал нас и навлек беду на нюу сами (народ дождя — самоназвание миштеков). Мы привели его к тебе.
Делай с ним, что пожелаешь. Если этого мало, скажи, как мы можем искупить свою вину? — очень искренне произнес главный жрец на приличном языке майя, который, как мне сказали, у местной элиты типа латыни у франкской.
Я достал из ножен кинжал, протянул ему рукояткой вперед над головой жертвы и приказал:
— Убей Восьмого Оленя.
Интуиция подсказывала, что на моих руках не должно быть крови правителя миштеков. Это их внутренняя разборка, за которую, если потребуется, можно в последствии наказать виновных.
Второй Цветок с интересом посмотрел на темный клинок с белесым «узором», попробовал пальцем лезвие на остроту, еле заметно скривив от удивления пухлые темные губы, которые казались чужими на узком и костистом лице, нетипичном для индейцев, после чего привычно всадил узкое острие во впадинку на затылке правителя миштеков. Восьмой Олень дернулся, потом застыл на несколько мгновений, словно парализованный, и рухнул мордой в красноватую пыль возле моих ног.
