— Ты думаешь, что я беременна, верно? Думаешь, что ношу ребенка, да? Поэтому заставляешь меня пить эту гадость?
— Если это случилось, мы остановим процесс. Вот и все.
— Убить ребенка? Моего ребенка? Нет! — Мэгги попятилась, наткнувшись на угол стола.
Джульет поставила кружку на стол, уперлась рукой в бедро и потерла лоб. При кухонном свете ее лицо казалось изможденным. Резко обозначились седые пряди.
— Что же в таком случае ты собиралась делать с уксусом и маслом? Разве не хотела предотвратить зачатие ребенка?
— Это… — Мэгги понуро повернулась к раковине.
— Другое? Почему? Потому что проще? Потому что все вымывает без боли? Как удобно, Мэгги. Удобно, но бесполезно. Иди сюда. Сядь.
Мэгги вцепилась в бутылку с маслом и уксусом, сама не зная зачем. Мать продолжала:
— Даже если масло и уксус и считаются эффективными противозачаточными средствами — что на самом деле, кстати, не так, — то душ полностью бесполезен, если прошло больше пяти минут после полового акта.
— Мне наплевать. Я не для этого делала смесь. Я просто хотела быть чистой. Как ты сказала.
— Понятно. Ладно. Как хочешь. А теперь пей, или будем до утра спорить? Потому что никто из нас не покинет кухню, пока ты не выпьешь, Мэгги. Так что давай.
— Я не стану пить. И ты меня не заставишь. Я хочу ребенка. Он мой. Я рожу его. Я буду его любить. Буду.
— Что ты знаешь о любви?
— Знаю!
— Неужели? Тогда как насчет того, чтобы давать слово тому, кого ты любишь? Или это так — фу-фу? Сказала — и забыла? Чтобы я успокоилась и отвязалась от тебя?
У Мэгги защипало в носу, на глаза навернулись слезы.
Все предметы, стоявшие на столе — старенький тостер, четыре металлические фляжки, ступка с пестиком, семь стеклянных банок, — расплылись и исчезли словно в тумане. Она заплакала.
— Ведь ты мне обещала, Мэгги. Мы с тобой договорились. Неужели надо напоминать?
Мэгги схватилась за носик кухонного крана и стала крутить его взад и вперед, без всякой цели, просто ради контакта с тем, что она могла контролировать.
Панкин вскочил на стол и направился к ней. Он обогнул фляжки и банки, а потом остановился и понюхал крошки возле тостера. Он жалобно мяукнул и потерся о ее руку. От него пахло мокрым сеном. Она наклонилась и погладила его, роняя ему на шерсть слезы.
— Если мы не уедем из деревни, если я соглашусь пожить здесь какое-то время, то не пожалею об этом. Я смогу тобой гордиться.
