Прости."
"Это была единственная молитва, которую ей удавалось произнести, и она бездумно повторяла ее, охваченная потребностью в прямом общении с высшим миром. Она не слышала, как подошел к ней викарий, не знала, что вечерняя служба закончилась, что церковь опустела, пока не почувствовала на своем плече чью-то твердую руку. Она вскрикнула и подняла голову. Все люстры были погашены. Оставался лишь зеленоватый свет от алтарной лампы, который падал на лицо священника, отбрасывая длинные тени от мешков у него под глазами.
— Он само милосердие, — спокойно произнес викарий. Его голос успокаивал словно теплая ванна. — Не сомневайся в этом. Он существует ради того, чтобы прощать.
От торжественного тона и добрых слов на глаза ей навернулись слезы.
— Я слишком грешна, — сказала она. — Я не представляю, как Он может меня простить.
Его рука сжала ее плечо, потом отпустила. Он велел ей подняться с колен и сесть на скамью, а затем показал на алтарную перегородку с заповедями.
— Если последними словами Господа были «Прости их, Отец» и если Его Отец простил — а это мы знаем точно, — тогда почему же он не простит и тебя? Каким бы большим ни был твой грех, он не может идти ни в какое сравнение с грехом предания смерти Сына Божьего.
Согласна?
— Нет, — прошептала она сквозь слезы. — Ведь я же знала, что это нехорошо, но все равно сделала, потому что мне этого хотелось.
Он достал из кармана носовой платок и протянул ей.
— Такова природа греха. Мы сталкиваемся с искушением, становимся перед выбором и выбираем неразумно.
Ты не одна такая. Но если ты всем сердцем решила не повторять этот грех снова, тогда Бог тебя простит. Семьдесят раз по семь. Можешь не сомневаться.
Вся проблема состояла в том, что в ее сердце не находилось решимости. Ей хотелось дать обещание. Хотелось самой поверить в него. Но еще больше хотелось встречаться с Ником.
— Дело вот в чем, — сказала она и поведала викарию обо всем.
— Мама знает, — закончила она, теребя пальцами его носовой платок.
— И очень сердится.
Священник потупился и, казалось, пристально разглядывал выцветшую вышивку на молельном коврике.
— Сколько тебе лет, милая?
— Тринадцать, — ответила она. Он вздохнул:
— Господи.
Слезы снова навернулись ей на глаза. Она вытерла их, всхлипнула и сказала:
— Я плохая. Я это знаю. Знаю. И Господь тоже знает.
— Нет. Это не так. — Он дотронулся до ее руки. — Меня смущает твое стремление стать поскорее взрослой.
